Три раза, когда Салима посещали глупые порывы...

В первый раз это случилось в катакомбах.

      Здравая осторожность вкупе с недоверием одержали победу над верой во вражеское благоразумие, сподвигнув Салима устроить засаду. Опытному солдату вроде него было достаточно нескольких секунд, чтобы припереть врага к стенке, хотя сам он предпочел бы, чтобы столь досадной необходимости не возникало вообще. Салим ведь правда не желал идти на конфронтацию, настолько, что даже впервые ослушался прямого приказа своего командира. Но враждебный настрой этого заносчивого американца не оставлял ему другого выбора, если он хотел еще когда-нибудь вернуться к сыну, а не встретить свой конец в катакомбах этого проклятого храма с огнестрельным ранением в спине.       Наглец перед ним казался не сильно старше Зейна, возможно, сказывались юные черты лица и его какие-то совсем мальчишеские замашки. Он постоянно сквернословил, шептал подначки с таким жестким южным акцентом, что Салим не сразу приноровился понимать все, что он говорит, и, что выводило из себя больше всего, совершенно бессовестно ухмылялся, несмотря на сдавивший его горло обломок трубы.       Они непроизвольно соприкасались руками и в целом были так близко, почти до неприличия, что Салим мог разглядеть крапинки в карих глазах, горящих, к его невольному восхищению, вовсе не страхом, а вызовом. Он видел даже трещинки на тонких, приоткрытых от затрудненного стараниями его захвата дыхания потрескавшихся губах, и вид этот придавал парню обманчивое выражение беззащитности, если не сказать трогательности.       Салим проводил взглядом краткое движение языка меж ними чисто машинально, честное слово, а морпех тем временем ухмыльнулся еще шире и в знак ответной любезности приставил к его горлу невесть откуда взявшийся в его руках ржавый кол.       «Вот же ловкач, — не без уважения подумал про себя Салим, безучастный к сыплющимся в его лицо угрозам расправы, но почему-то с трудом давящий улыбку от этой мысли, — нам следует объединиться.»       Каково же было его удивление, когда противник согласился на это без всяких пререканий.

Второй раз случился многим позже, в жутком гнездовье.

      Чем глубже они продвигались в ад, тем миролюбивее становился Джейсон. Может, понимал-таки, что вдвоем у них было больше шансов на выживание. А может, у Салима просто сложилось о нем неправильное первое впечатление, он почти готов был это признать.       Вот только о том, что Джейсон может оказаться тем еще дурачком с отбитым чувством страха и самосохранения, он как-то не задумывался. Пока в одну светлую голову не пришла отличная идея потрогать вампира за лапу, и это после того, как на его глазах сородичи этой твари чуть не разорвали его и его друзей на куски.       «Идиот!» — от души выругался про себя Салим, рефлекторно вытаскивая неудавшегося самоубийцу назад, пока его, чего доброго, не погребло под тем, что, к счастью, оказалось всего лишь останками. В воздух взметнулось облако зеленых спор, и отошедший от секундной паники Салим, глядя на это, а потом на согнувшегося рядом Джейсона, вдруг с пугающей ясностью осознал, что действительно испугался за него. За своего, вроде как, врага.       Подавить неожиданный даже для него самого порыв коснуться чужого плеча, чтобы точно убедиться, что все в порядке, оказалось не так просто, но Салим справился. Хоть кто-то же из них должен был оставаться благоразумным.       Поэтому иракец ограничился только выразительным взглядом, в котором так и читалось: «ну вот куда ты полез, глупый?». Джейсон, словно прочтя его мысли, ответил лишь одной из своих фирменных ухмылок, но в этот раз ему хотя бы хватило совести выглядеть чуть-чуть виноватым.       А Салим задумался.       Как только ты вообще дожил до своих лет? Как с таким неуемным любопытством выживал до сих пор, с твоим-то родом деятельности? И все ли американцы настолько безрассудные, или это просто мне повезло заиметь тебя такого в напарники?       Но если бы Салим сказал, что именно в этот самый момент он поклялся себе, что он сделает все возможное, чтобы они непременно оба выбрались отсюда живыми, он бы солгал. Потому что это, хоть пока он того и не осознавал, случилось еще раньше, когда этот паренек, доселе строящий из себя настоящего солдата, истинного патриота и чуть ли не гордость всей американской нации, показал, что за всей этой бравадой и громкими заявлениями он не очень-то отличался от того, кого должен был считать своим врагом.       Салима поразил вовсе не факт наличия в нем души, ведь он сам являлся человеком, верящим, что в мире не бывает чисто черного или белого, а то, что рассказом о своей страшной ошибке Джейсон открыл ее для него. Теперь предать его доверие было равносильно тому, чтобы отбросить все свои принципы и впервые вогнать острие своего импровизированного оружия в человеческое, а не вампирское сердце. Но не то чтобы он когда-либо собирался это сделать.

На третий раз этот самоотверженный придурок едва не вынудил Салима предать свою клятву.

      Джейсон спустился за ним в самый ад, в одиночку, совершенно не думая о себе. Салим почти злился на него за это (в глубине души он был благодарен).       «Если уж умирать, то вместе», — с мрачной решимостью думал он, пронзая грудь очередной твари, пока над его головой свистели пули. Знакомо и в то же время нет. В этот раз все было не как на поле боя, когда ты ползешь брюхом по земле под обстрелом врага. В этот раз пули, несмотря на их смертельную близость, вселяли не страх за жизнь, что вот-вот могла оборваться, а чувство защищенности. И плевать, что в обоих случаях стреляли американцы. Джейсон — другой.       Этот американец пришел за ним, своим врагом, рискуя собственной жизнью, хотя Салим бы понял и не стал осуждать того, реши он этого не делать. Он был бы счастлив и тому, если бы Джейсон просто дождался его у выхода. К сожалению, а может, все же к счастью, тот был слишком упрям, чтобы довольствоваться полумерами.       Как там говорилось? И в горе, и в радости? Для его бывшей жены эта фраза была все равно что пустой звук.       Какие глупые мысли, дружище…       Но кто он такой, чтобы отказать себе в такой маленькой вольности, когда смерть и так уже дышит в затылок?       Или… он так думал.       Ну правда, кто бы мог предположить, что та отступит под напором их отчаянного желания спасти друг друга? Что некогда враги сработаются так, будто всю жизнь для обоих не было ничего естественнее рвения прикрыть друг другу спину, сойтись в битве с противником, словно единый организм, когда один — продолжение другого. Что они выживут там, где это казалось нереальным.       Когда все наконец закончилось, и Джейсон, в кои-то веки изменивший своим ухмылкам, сначала состроил такую забавную шокированную физиономию, а после еще и задал даже более смешной вопрос, Салим, от облегчения и радости, что они оба все еще живы, впервые со времен падения в этот ад искренне засмеялся. А отдышавшись, поймал себя на мысли, что в этот раз остановить себя от того, чтобы сделать что-то совершенно глупое — как, например, прижать Джейсона к себе в медвежьих объятиях и долго-долго не отпускать, чтобы у бедняги прям дыхание сперло, даже когда (не если) тот разразится матерной тирадой — оказывается почти физически тяжело.       И все же он и в этот раз, хоть и в последний момент, смог взять себя в руки. Сначала им следовало выжить.

Еще несколько секунд назад успевший мысленно попрощаться с сыном и извиниться перед уже привычно сражавшимся рядом Джейсоном за все-таки преданную им клятву Салим не верил, что четвертый раз вообще случится.

      Вампиров было столь много, что они чисто физически не могли бы все поместиться в этом несчастном строении с еще более несчастными людьми в нем. Но тем приятнее теперь было слышать, как с противным визгом туши их особенно нерасторопных сородичей одна за другой разбивались об крышу, сраженные беспощадным солнцем.       Да-а-а, куда уж там обломку трубы тягаться в этой охоте на нечисть с самим небесным светилом?       Еще одна нелепая для сурового вояки мысль, но Салиму не могло стать на это более все равно, чем сейчас. Он улыбался, от уха до уха, сам не замечая, как все еще сжимал в руках трубу до побелевших костяшек пальцев. Никто из присутствующих не осудил бы его за этот нервный жест, потому что они сами пока только начинали осознавать, что вот теперь, наконец-то, черт возьми, все точно кончено.       «Мы, блядь, живы» — наверняка сейчас думал тот, чье спасение за это ничтожно малое количество часов стало для Салима первостепенной целью наравне с собственным выживанием и возвращением к Зейну.       Жива и Рэйчел, и Эрик, и Ник, и…       — Джейсон… — это Салим произнес уже вслух, на судорожном выдохе, словно молитву. Он оглянулся, ища того взглядом, а когда нашел, изможденного, перепачканного кровью и грязью, но живого, относительно здорового и теперь растерянного озиравшегося по сторонам так, что это смотрелось почти трогательно — иначе почему у Салима вдруг так защемило в груди? — уже ничто более не мешало ему совершить глупость, которую втайне ждали оба.       Впрочем, может, и больше, судя по многозначительным ухмылкам остатков команды Джейсона, когда Салим, отбросив трубу подальше, без лишних слов толкнул его к стене и поцеловал так, что ему тоже пришлось уронить свое оружие под ноги (чего он не сделал даже тогда, когда этот иракец прижимал его к стене с менее… дружелюбными намерениями) — только бы схватиться за плечи своего бывшего, мать его, врага, чтобы не упасть. А после — углубить поцелуй, сминая в руках форму вражеской страны, что на этом человеке была для него не более, чем одеждой другого цвета.       Конечно, Никки потом наверняка будет подкалывать его и за это, и за «дрожь в коленках», которую этот засранец сам себе придумал, и за излишнюю напористость Джейсона в этом поцелуе еще долгие годы вперед, но сейчас за свой смех он был удостоен лишь лицезрением среднего пальца своего лейтенанта. Они живы, и это главное.

Живы, а эти двое еще и счастливы.