Незаслуженное

      «Снежная королева».       «Смазливая потаскушка».       «Ядовитая гадюка».       «Шваль».       Язвительные прозвища пролетают мимо ушей. Не в первый и не в последний раз он слышит насмешливые шёпотки за спиной, провожающие его в школьных коридорах, столовой, на улицах, в подъезде. Даже по ночам гнусавые, картавые, визгливые голоса из раза в раз повторяют: «Ничтожество. Никчёмность». Но мысли и мнение окружающих — не его дело. Не его.       — Му Цин! — обеспокоенно-злой голос еле долетает до него сквозь стену непрекращающегося осуждения, — Да пост… Постой же ты, чёрт тебя дери!       Но останавливается Му Цин только у парты. Единственной занятой на всём ряду, исписанной не его рукой, заплёванной и заваленной скомканными бумажками с криво выведенными иероглифами: «урод», «шлюха», «подстилка», «змеиная шкура». К лицу приклеивается усмешка.       — Да тебе жить надое..! — голос догоняет его, обрываясь ещё в самом начале гневной тирады. Больше никто ничего не говорит, только слышится хруст костяшек и скрип развернувшегося на пятке каблуков.       — Стой, — Му Цин всё же оборачивается, хватая за рукав толстовки и протягивая те самые бумажки, — Только взгляни, Фэн Синь! Пишут даже хуже тебя, это ж надо!       Губы расползаются в улыбке, поломанной и кривой, один за другим слетают надрывные смешки, но взгляд с умоляющим вызовом прикован к Фэн Синю: «Ну же, поверь в мою игру. Не видишь, что мне смешно? Не видишь?!»       Но Фэн Синь почему-то не улыбается. Смотрит в ответ — и молчит. Угрожающе молчит, свирепо. Хмурит брови и сжимает кулаки, готовый сорваться с места, как натянутая тетива. Его лицо, смуглое, ещё больше чернеет от ударившей в голову крови, и вот он уже несётся к кучке хихикающих одногруппников, с интересом наблюдающих со стороны.       Му Цину хочется плакать. Но вместо этого он садится на место, утыкаясь лицом в сложенные на парте руки.

***

      — Не надо было, — выдыхает Му Цин, приклеивая пластырь к ссадине на щеке Фэн Синя. В ответ ему молчат. Снова. Почему ему сегодня так много молчат? — Выпьем чаю? Вставай.       За ним послушно плетутся по узеньким проходам между комнатами. Квартирка, старая, доставшаяся Му Цину от почившей несколько лет назад матери, еле тянет на «нормально»: обшарпанные обои, проржавевшая ванна, комната, где с трудом помещаются шкаф, двуспальная кровать и рабочий стол. Поломанные ножки стульев, вместо люстр — свисающие с потолка лампочки, тускло освещающие только половину пространства. И даже двери нельзя открыть так, чтобы не мешались друг другу — они непременно сталкиваются.       Тем не менее, в квартире весьма чисто. Му Цин тщательно вымывает полы, снимает пыль и следит за чистотой раковин и ванны, подбирает вещи и заталкивает все до одной в шкаф, перед этим скрупулёзно сложив их, шовчик к шовчику. Не оставляет ни единой вещи за пределами ящиков и тумб.       Квартира не выглядит грязно. Она выглядит заброшенно — так, будто хозяева давно съехали, не оставив ни капли тепла и обжитости в этом месте.       Фэн Синь грохается на шаткий стул, стоящий в самом углу узкой кухни, и смотрит перед собой, поджимая губы. Злится. На кого-то. Му Цин хочет что-то сказать, но слова застревают костью в горле, и он обречённо прикрывает глаза. Повторяет про себя, как мантру: «Всё хорошо. Это не стоит внимания. Хватит».       — Хватит, — вторит ему голос Фэн Синя, и Му Цина с силой вжимают в себя, до хруста позвонков и затруднённого дыхания, — терпеть. Тебе же не всё равно.       — Всё равно.       — Тогда не реви, — хватку ослабляют, и из рук чуть не падают две кружки, ловко подобранные и поставленные на столешницу. По щекам пробегают кончиками пальцев, собирая слёзы, — Если бы не этот…       — Не смей, — обрывает Му Цин, — не надо о нём… Не нужно.       Его снова притягивают к груди и поглаживают по макушке; в уши вместо нежных слов льются отборные ругательства — Фэн Синь материт на чём свет стоит и одногруппников, и того, из-за кого пошли насмешки и гадкие прозвища. Он не выбирает выражений. И от этого Му Цину совсем немножко смешно.       — Если бы тот прокурор согласился вести честные прения, я бы… — голос звенит от злобы и обиды, — Мы бы не позволили этому так закончиться. Ты не заслуживаешь этого, не заслуживаешь, неужели они не…       — Фэн Синь! — Му Цин бьёт по плечу, отстраняясь, и его зубы так крепко стиснуты, что вот-вот обратятся в крошево, — Я сказал: не нужно. Не нужно! Ещё раз — не нужно! Замолчи!       Он резко разворачивается, бьётся лбом о настенный шкафчик и с раздосадованным шипением пытается налить уже остывший чай в кружки. Но перед глазами всё расплывается, и полчайника выливается на столешницу и футболку. Хочется замахнуться, чтобы швырнуть посудину в стену, но руки мягко перехватывают и припечатывают поцелуем на запястьях. Силы, кажется, иссякают, поглощённые чужими губами, и Му Цин почти оседает на пол. Всё же его подхватывают.       — Не буду, не буду, успокойся, я не буду, — сквозь толщу мыслей прорывается тихий шёпот, и руки мягко гладят по напряжённой спине. Дрожь, колотящая и заставляющая хвататься пальцами за отвороты рубашки Фэн Синя, понемногу отступает, и Му Цин судорожно выдыхает. Он с трудом заставляет себя отлипнуть от чужой груди, опирается на столешницу и какое-то время безучастно, по-страшному пусто смотрит на отрывающийся кусочек обоев.       И всё же поворачивается.       — Мы ничего не могли сделать. Влияние господина Ши охватывает и землю, и небо. Против него даже самый суровый прокурор был бессилен.       — Ты же сам просил…       — Просил. Но тебя, как вижу, это до сих пор волнует, — горькая усмешка вновь искажает лицо Му Цина, — я грязный, Фэн Синь. Испачканный. Тебе же это не нравится? Ты ведь так и не…       — Замолчи, — теперь уже Фэн Синь в озлобленном удивлении отмахивается от него, затыкая, — Чушь. С чего вдруг ты об этом? Если бы этот ушлёпок не решил всё свалить на тебя…       — То? — с деланым интересом Му Цин закусывает губу, — Никаких «если». Свалил, потому что так его репутация осталась бы безупречной. Что до меня — ему всё равно.       «То, возможно, никто не стал бы мешать тебя с грязью, крыть проституткой, продающейся за деньги. Никто не стал бы исчерчивать твою парту, не подсовывал бы обрывки замызганных листов с оскорблениями, не подкидывал бы использованные презервативы в рюкзак». Но Фэн Синь не говорит. Молчит.       Фэн Синю тоже больно. Больно видеть, как Му Цин по ночам, стоя без одежды, осматривает своё тело и брезгливо морщится, будто видит в отражении уродливую груду костей, погрызанную вшивой собакой. Больно, когда Му Цин ломается в его руках, заходясь рыданиями, и дрожит так сильно, что бьётся грудью о грудь. Больно, что при всём этом он продолжает терпеть и ни разу не сказал никому ни слова.       Сказал только ему, Фэн Синю, в тот день, когда его насильно взяли в кладовой, насквозь пропахшей тухлыми тряпками, без подготовки и смазки. Завалился в его дом в наспех запахнутой одежде, умолял побыть с ним рядом хотя бы немного. Долго отмывался в душевой, разодрав кожу на рёбрах и ягодицах в кровь, после чего безвольно повалился на пол, повторяя из раза в раз: «Не надо. Отпустите. Хватит».       И бился головой об пол, пока Фэн Синь его, неестественно бледного, не оттащил на кровать и не напоил успокоительным. Затем — череда бумажной волокиты, оформление заявлений, осмотр в больницах, опознание, снова бумажки-бумажки-бумажки. И, наконец, заседание.       На суд, к всеобщему удивлению, в качестве подсудимого привели одного из пользующихся народной любовью чиновников, господина Ши, угодливого и добродетельного. Естественно, то дело выиграть они не смогли. А на следующий день после заседания заголовки всех новостей пестрили надписями, что мальчишка-потаскуха предлагал тело за деньги, а когда ему отказали, подал в суд за изнасилование. Неслыханная наглость!       Клеймо. Ярлык. Если раньше Му Цин просто не пользовался популярностью, то теперь каждый чувствует себя обязанным напомнить ему, как он подставлялся толстосуму за кругленькую цифру на чеке. Как же мерзко. Отвратительно. Неизбежно тошнотворно.       Смог бы Фэн Синь тронуть его хоть пальцем без?..       — Ну тогда возьми меня, — неожиданно выпаливает Му Цин, хватая за ворот, — если действительно не в этом дело, ну? Ну же!       — Да что ты прицепился, придурок! — от него испуганно отшатываются, врезаясь в стену, — Угомонись, ладно?       — Не… — глаза Му Цина печёт, и он с трудом проглатывает тошноту, — не угомо… нюсь…       Он опускается на колени перед Фэн Синем, тянется к застёжке джинсов и, еле расстегнув её дрожащими руками, отворачивается и рыдает в голос, закрывая лицо руками.       — Какой же ты… — его подхватывают на руки, нежно касаются пересохшими губами щеки и несут в постель, укладывая рядом. Ладонь аккуратно давит на затылок, заставляя уткнуться в услужливо подставленную грудь, и пальцы обводят мочки ушей, царапая их ногтем. Му Цин кричит, отбиваясь от аккуратно порхающих от поясницы к шее рук, срывает голос, и хрипы, смешиваясь со всхлипами, душат его. Пока, наконец, он не обхватывает неловким жестом талию Фэн Синя. И в неотступившем бреду зовёт его по имени, вжимаясь в шею.       Когда паника, обвившая Му Цина склизкими щупальцами, отступает, он проваливается в полудрёму, краем сознания цепляясь за тёплый вздох над ухом. «…я рядом, а-Цин. Спи спокойно».