История 5 влюблённостей

      — Ты уверена, что мы должны так просто уйти?       — А что с ней будет? Данил кажется ничё таким.       — Ты оцениваешь его внешность. Мы никогда не общались так близко с ним, чтобы знать, что он «ничё такой».       Каждый день я благодарю судьбу за то, что расположила наши дома через дорогу и, что я могу смотреть на него после школы ещё чуть-чуть. Как жаль, что он не думает также. Я каждый раз вздрагиваю, когда его рука случайно касается меня, но продолжаю верить, что это совсем не случайно; я люблю его тёплые объятия, когда он кладёт свою голову на моё плечо и тяжело вздыхает, мне нравится слушать биение его сердца, мне нравится его запах: он пахнет виноградным skittles; бабочки в животе начинают активничать, когда наши взгляды сталкиваются, сердце колотится, как бешеное при мыслях о том, что его губы могут находиться на моих. Как жаль, что он не чувствует того же.       — Пока, — произносит он с тёплой улыбкой и снова смотрит на меня. Пристально, будто изучает меня, как в первый раз. Он тянется обнять меня, и я падаю в его крепкие объятия. Эти объятия особенные, я никогда не чувствовала такого. Руками я обвиваю его за талию и утыкаюсь в сильную грудь, закрыв глаза. Хочется стоять так вечно и не отпускать его.       — Как будто в последний раз видимся.       — Что? На это он лишь улыбнулся и сказал, что подождет пока я зайду в подъезд. Он всегда так делает, но для чего. Он переживает потому что мы лучшие друзья или я для него больше, чем друг. Вряд-ли я когда-нибудь узнаю ответ на этот вопрос, потому что я не достаточно смелая, потому что я неуверенная в себе дура, потому что (или наверно) ему нравится Лиля. И с этой мыслью я ушла.       «Чёрт, ты же сто процентов согласилась?» — Макс Я еще не успела раздеться, а Макс, конечно же, уже написал Лиле. Почему меня это так бесит, она тоже моя подруга и я тоже за нее переживаю, но Максим чересчур опекает её, она же не маленькая девочка.       «она не могла не согласиться»       «Ты, конечно, прости, Насть, но я не думаю, что это хорошая идея работать вместе с Данилом»       «Что почему это?!»       «Я уверяю тебя, он тот еще придурок.» — Макс.       «Нормальный он! Ты видел его скулы?»       «При чём здесь скулы?! Тебя что вообще не волнует его характер, поступки, которые он совершает или совершит? Почему ты смотришь только на его внешность? Ты ведешь себя порой как идиотка.»       «Чего? Даже слушать тебя не хочу.» Я в бешенстве кинула телефон на диван и села рядом, прижавшись спиной к стене и поджав ноги. Я идиотка? Ну серьёзно, что за бред, нет ничего плохого в том, что я считаю Данила симпатичным, раз симпатичный, то и не мудак. Наверно. Пока я размышляла о фразе Максима и о том, что всё-таки не так с Данилом, в комнату вошёл отец. Сколько раз я говорила стучаться, а если я тут голая.       — Чё сидишь, дел нет? Посуда не мытая, жрать нече, мусор не вынесен, скоро вся квартира провоняет, почему тебе все под нос подставлять надо, сама не видишь ниче?! — он не умел спокойно говорить, поэтому его речь всегда кажется агрессивной и очень пугает меня, да и к тому же, он был снова пьян.       — Чё ты орёшь опять? Спокойно нельзя со мной разговаривать?       — Я тебе поору сейчас. Вали мусор выбрасывать.       — Могу вообще не возвращаться.       — Да не возвращайся. Мать убила и себя убей. Эти слова затронули меня ещё больше. Я не любила.. Нет, я ненавидела, когда речь заходит о маме, каждый раз наворачиваются слёзы, хочется кричать и биться об стены, лишь бы вернуть прошлые года. Но когда тебя ещё и в смерти любимого человека винят. Он вышел, громко хлопнув дверью. Я тут же схватила рюкзак и также хлопнула дверью, только уже входной. Я уходила с мыслью больше не возвращаться в этот ад, но идти было некуда. Ещё два года назад, на следующий день после смерти матери, все родственники отвернулись от меня, посчитав убийцей родной мамы, да и находились они все в другом городе, и мне ничего не оставалось, как жить под одной крышей с отцом. У нас всегда были огромные проблемы с финансами, куча долгов, неуплаты, кредиты, ипотеки и прочая дрянь, которая естественна для многих жителей России, как и муж-алкаш, дочь-оборванка. Но не многим естественно самоубийство в порыве гнева, да ещё и на глазах дочки. Мне было четырнадцать и я вполне могла помогать родителям с заработкам, хотя бы работать промоутером или официанткой в небольшой кафешке. Но я подросток, мне хочется гулять, отрываться с друзьями, целоваться с красивым мальчиком и, возможно, немного больше. В тот вечер мы с мамой сильно поругались из-за моей школьной неуспеваемости, вечных гулянок и отвратительного отношения к ней и отцу. Казалось бы, что из всего перечисленного может довести ВЗРОСЛОГО ЧЕЛОВЕКА до самоубийства. Но были обстоятельства, которые выяснились лишь позже. Через час после нашего диалога ей раздался звонок из банка (они были последними, с кем она говорила) и сообщили, что из-за многочисленной неуплаты они вынуждены изъять нашу квартиру, а что делать нам? Собственно, это не их проблемы. Она сильно напилась и рыдала на кухне. Я хотела посочувствовать ей и пыталась поддержать диалог с ней. Но она была в гневе на меня, как будто я причина тому, что у нас нехватка денег. Она кричала и рыдала, а я — вместе с ней. А дальше все происходило слишком быстро, как в страшном сне: я помню лишь нож в её руках, злые отчаявшиеся карие глаза и огромная лужа крови. Я, правда, не соображала, я была в растерянности: вот нож лежит на столе, вот он уже у нее в груди. Всё как в тумане: рыдающий и бухой отец, скорая, полиция, какая-то женщина, моя мама в белом мешке и я, сидящая на полу в её крови. Конечно, я сотрудничала со следствием, но было трудно поверить в то, что это суицид — все винили меня. «На кухонном ноже не были обнаружены отпечатки пальцев Ляпиной Анастасии Викторовны.» Но моего отца не волновало есть там отпечатки или нет, я всё равно была виновна в её смерти.       Я прошла в парк, в котором мы обычно гуляли втроём и не могла решиться набрать Лилю. Я всё крутила телефон в руках и думала, о том, что её родители могут быть против оставить меня на ночь или, что сама Лиля будет не рада такой идеи, хотя мы уже не раз оставались у неё, да и мы ведь не настолько чужие друг другу. Я села на ту самую лавочку и оглядела парк. Это был небольшой по площади участок, обставленный лавочками, сам парк был на возвышенности, а снизу протекала река нашего города, в центре стояла маленькая скульптура собачки, рядом с которой было разбитое сердце. От пожилых я слышала, что это её звали Тюльпанчик и она, как Хатико, каждый день, пока её не усыпили из-за частой агрессии на людей, сидела у обрыва этого парка и ждала своего хозяина, который спрыгнул с этого обрыва прямо в воду. Зачем ей тогда установили памятник, если же сами и усыпили? Бред. Уже темнело, поэтому было трудно разглядеть что-либо или кого-либо, но я настолько часто бываю здесь, что знаю всё до мельчайших деталей, например, с утра здесь тренируются не только молодые люди, но и довольно сексуальные мальчики, после обеда гуляет молодая мамочка с новорождённым ребёночком, в пять вечера — семья вместе с сыном, в восемь вечера сюда приходят старушки ходят вокруг парка, что-то активно обсуждая, в десять вечера здесь тусуются какие-то отморозки, выпивающие у того обрыва, и мы, уставшие от учебных дней.       — Ты тоже здесь? — раздался до боли знакомый голос. Тогда-то меня и пробило, в горле встал ком, а слёзы медленно побежали по щекам, я прижалась спиной к лавочке и закинула на неё ноги, уткнувшись лицом в колени, я начала громко рыдать. Максим подошёл сзади и аккуратно положил руки на мои плечи.       — Поплачь. И ни о чём не переживай, я буду рядом.       — Макс.. — мой голос дрожал. В этот момент я хотела отодвинуть подальше свою грёбаную гордость, рассказать ему обо всём, о своих переживаниях, страхах, тревогах и чувствах, но я лишь продолжала плакать, сжимая ладони в кулак. Я не могла понять, что чувствует он, готов ли он услышать мои откровения, а главное — хочет ли…