Любовь и закат

Лилового окраса небо виднеется вдали за окном автобуса. Солнце ушло за горизонт, знаменуя свой уход романтической и спокойной красотой. И за этим наблюдает Лёша, практически развалившись сразу на двух сидениях и смотря в окно поодаль от себя. Он с искренним интересом и искренним любопытством любуются природной красотой, разглядывает, как различные оттенки неба, плавно смешиваясь друг с другом, растворяются всё больше и больше в синеве. А затем переводит взгляд чуть левее и останавливается на лице. На детально изученном уже много раз лице Нурлана. Как это было по обыкновению, Сабуров даже в дороге умудрялся дорабатывать свои монологи для выступлений, в то время, как остальные ребята, пользуясь дальней дорогой, отдыхали и расслаблялись — кто-то слушал музыку, кто-то смотрел фильм, а кто-то спал. Но Нурлан, как и всегда, в своём репертуаре. Он практически тоже развалился сразу на двух сидениях, положив ногу на ногу. А на них расположился ноутбук, экран которого чуть ярче освещал лицо Сабурова. Сосредоточенное, серьезное лицо Сабурова, которому далеко насрать на закат, на всю эту, как считал Лёха, романтическую и спокойную атмосферу дальней дороги. А Лёша так и застывает взглядом на нём. Уже в сотый, если не в тысячный раз начинает разглядывать его. Чёрные, практически как смоль, волосы скрыты капюшоном так полюбившейся Нурлану тёмной толстовки. Такие же чёрные, густые брови чуть сведены к переносице, выдавая напряжение и абсолютную серьезность. А карие, практически чёрные глаза отражают не меньшую серьезность. Перебегают с строчки на строчку, застывают на секунду-две и продолжают свой путь. Его глаза Лёша любит безумно. Эти тёмные, глубоко-карие глаза могли вызывать в нём совершенно разные чувства и эмоции: от ненависти до восхищения. Одним своим взглядом Нурлан мог заткнуть Лёху; одним своим взглядом мог зажечь в нём тысячи огней; одним своим взглядом мог заставить плавиться от любви и нежности. Глаза Нурлана могли выражать абсолютную злобу — так что лучше и правда стоило заткнуться, что Лёха делал в исключительных случаях; могли блестеть хитростью, которая передавалась и Лёхе; а могли сиять такой нежностью и любовью, таким искренним и ласковым чувством, что у Лёхи дух захватывало, и он захлебывался собственными чувствами. И также сильно он любит широкую улыбку Сабурова, его искренний гогот и несдерживаемые попытки за что-то ухватиться в порыве смеха. Каждый раз видя, как тот улыбается во все тридцать два, Лёша сам невольно начинал лыбиться, так и смотря только на Нурлана. И, порой, отвлекшись, не понимал причину смеха казаха, но всё равно начинал улыбаться с ним на пару. Потому только один вид его искренней улыбки уже мог заставить Щербакова улыбаться, как счастливое малое дитя. Нурлан такой радостный, такой счастливый и такой искренний в такие моменты, что... что у Лёши сердце переставало биться от любви к нему. И сейчас он так бесстыдно и совершенно открыто пялится на его губы, готовый прожечь в них дыру. В процессе работы, сам того не замечая, Нурлан часто кусал нижнюю, и сейчас не изменял своим традициям. Цепляется зубами за один участочек и переходит на другой, выдавая явное напряжение и раздражение. А затем одними губами выдаёт: «Блять» и тяжело выдыхает, начиная следом стучать пальцами по клавишам. И в этот самый момент Щербаков тут же несдержанно усмехается, ибо понял, что произнес Сабуров. Ему показалось это забавным — сосредоточенный и серьезный Нурлан на фоне заката вмиг стал таким милым, и это только из-за слова, даже не произнесенного толком вслух. Тем более матного и грубого, что совершенно противоположно таким словам, как «милый» и «забавный». Но не в случае с Лёшей. И Нурлан услышал этот знакомый наглый смешок. Их глаза встречаются. Казаха — тяжелый, уставший и практически холодный, и блондина — расслабленный, ласковый и влюбленный. Кажется, всё вокруг останавливается — существуют только они. Не слышно ни шума, ни музыки, что играет где-то впереди, у водителя, ничего совершенно. Каждый вокруг занят своим делом, совсем не думая о том, что где-то тут, совсем рядом, разраставшаяся химия между этими двумя заряжает всё пространство вокруг, быстрыми темпами подводя к взрыву всей планеты. Лёша словно успокаивает Нурлана своими темными в полумраке глазами, и взгляд последнего смягчается, а уголки губ содрогаются в хитрой полуулыбке. Он и вовсе забывает про ноутбук и, слегка запрокинув голову назад, уже с неким интересом, но абсолютно по-собственнически рассматривает Лёшу. А тот чувствует, как становится тепло от этого родного и любимого взгляда. И расслабляется во всей этой обстановке и атмосфере еще сильнее. И хочет, чтобы Нурлан тоже расслабился и всё-таки отдохнул. В такие моменты он обнимал его, откладывая ноутбук или записную книжку в сторону, заставлял откинуть мысли о работе и просто хотя бы посидеть в тишине, в его объятиях. Но сейчас совершить это, логично, не позволяло наличие таких лишних в этот момент людей в автобусе. А потому под напором чёрных глаз, совершенно не боясь, в полный голос проговаривает совершенно дружелюбным тоном: — Нурик, когда отдыхать-то будешь? — совершенно никто не обращает на голос Лёши никакого внимания, и он продолжает: — Хоть в дороге отдохни, страшно смотреть на тебя. Сабуров тихо усмехается на слова блондина, слегка качая в разные стороны головой и вновь кусая нижнюю губу. А у Щербакова всё внутри плавится от этого вида, возникает дикое желание хотя бы немного прикоснуться к Нурлану, ощутить его тепло, провести кончиками пальцев по лицу, затем медленно переходя на шелковистые волосы. Лёша нервно сглатывает, стискивает челюсти, словно этим пытается усмирить желание. Что у него немного, но получается. — А ты не смотри на меня, Лёш, тогда и не страшно будет, — спокойно отвечает брюнет и лишь спустя несколько секунд, последний раз обогнув Щербакова ласковым взглядом, возвращается обратно к экрану, продолжая что-то быстро печатать. — Не могу, — тихо страдальчески выдохнув, Лёша вновь кое-как отнимает взор от парня и поднимает опять к небу. От ярких красок вечернего неба не осталось и следа. Тёплые розовато-лиловые оттенки рассеялись по небу еще шире и больше. Уголки губ плавно растягиваются в блаженной полуулыбке. Закат всегда дарил Лёше спокойствие и душевное удовлетворение. Он неотрывно разглядывает небо несколько минут и, несмотря на эту красоту, опять возвращает взор к Нурлану. Потому что именно он дарил Лёше ещё больше таких приятных чувств. Но на этот раз взгляд опускается не на отвлеченное сосредоточенное лицо, не на холодные и серьезные глаза — нет. Взор Щербакова сталкивается с оживленными и восхищенными глазами Нурлана. Тот смотрит в упор, цепко вглядываясь в синие из-за полумрака глаза Лёши — так восторженно и влюбленно, что Лёха невольно затаивает дыхание, не смея даже моргнуть. Лёша прекрасно знал этот взгляд. Так Нурлан смотрит на Лёху, когда он любуются закатом; когда он выступает; когда он только просыпается; когда он совершенно обнажен перед ним — и телом, и душой. Конечно, закаты нравятся всем, и Нурлан не был исключением. Но больше ему нравился Лёша, любующийся закатами. Сабуров застывал на несколько мгновений, мельком пробегая взглядом по небу, подмечал про себя прекрасность и красоту этого природного явления. А затем переводил взгляд на Лёшу и смотрел только на него, уповаясь им полностью и без остатка. И Лёша пытался переключать его внимание все-таки на закат, что всегда заканчивалось провалом. И сейчас это не было исключением. — Посмотри, какое красивое небо, — в полный голос говорит Лёша, на что глаза Нурлана, кажется, наполняются еще большей лаской и влюбленностью. Прекрасная зная, что Лёша отлично умеет читать по губам, он бесшумно произносит: «Я смотрю на тебя, и мне этого сполна». И Щербаков понимает, что он сказал. Он не чувствует ног. Он не чувствует реальности. Он не чувствует ничего, кроме бешеного биения собственного сердца, которое отдается ударами прямо по вискам. А затем улыбается во все тридцать два и опускает взгляд, чувствуя, как краснеют уши. Проклинает весь мир в этот момент, потому что стеснение обычно не про него и потому что Нурлан об этом знает, а потому специально при возможности вгонял его в краску, любуясь этим и умиляясь. Глубоко вдохнув, пытаясь прогнать это чувство, Щербаков поднимает взгляд на казаха, который по-прежнему глядит только на него, но на этот раз с довольной и хитрой улыбкой. А после тихо смеётся, прикрывая глаза. — Так, Лёх, всё, хорош, мне надо доработать, — тихо произносит со смешком Сабуров, будто и не было ничего, будто и не было между ними никакой химии, и всё же возвращается к ноутбуку с улыбкой, которая постепенно начинает исчезать. Лёша часто слышал эту фразу от Нурлана. Он тихо усмехается себе под нос и, засунув руки в карманы кофты, продолжает смотреть на казаха по-прежнему влюбленным взглядом.

***

Всю оставшуюся дорогу не сомкнул глаз, так и смотря то на Нурлана, то на небо. Уже сам Нурлан успел подремать, как и остальные, кроме Лёхи. Его мысли полностью, без остатка, занял Сабуров, всё, что связано с ним. Растворялся в воспоминаниях совместного времяпровождения и кайфовал, чувствуя моментами то приятные мурашки, то тепло по всему телу. И только к концу пути Лёха почувствовал, что начинает засыпать. И уже действительно начал дремать, как знакомый голос и осторожное прикосновение к ноге вернули его в реальность. — Лёша, Лёх, мы приехали. Щербаков медленно открывает глаза и видит перед собой лицо Нурлана. Еле заметно сонно улыбается и накрывает его руку, что была на его бедре. Сабуров, как ему показалось, немного дёрнулся, но на его лице в ту же секунду промелькнула еле заметная улыбка. — Давай-давай, поднимайся, Лёх, — казах слегка хлопает ладонью по его коленке и поправляет другой рукой рюкзак на своём плече. — На руках я тебя не потащу, — и Сабуров отстраняется от него, направившись к двери. Лёша, потянувшись и зевнув, всё же начинает подниматься и произносит вслед парню: — А жаль. Нурлан резко оборачивается прямо у самой двери и с хитрым прищуром несколько секунд смотрит на Щербакова. На это Лёха лишь сонно смеётся, доставая с полки свой рюкзак. Выйдя из автобуса, Лёша глубоко вдыхает свежий, но прохладный осенний воздух. А затем взгляд снова падает на Нурлана, стоявшего рядом со Старовойтовым и о чём-то с ним разговаривающим. Щербаков выдыхает, но взора не отводит. Лёха просто не может не смотреть на Нурлана — уж слишком он притягивает к себе его взор. Блондин не может не насмотреться на него и только сейчас, почему-то, понимает, что скучал по нему. Несмотря на то, что за сегодняшний день они ни разу не расставались, несмотря на то, что целый день были буквально в нескольких метрах друг от друга, несмотря на то, что эти несколько часов Лёха практически не сводил с него взгляд — он всё равно соскучился. По прикосновениям. По запаху. По глазам. По ощущению его шелковистых волос. По губам. По теплой коже. По голосу. Лёша матерится про себя и еле слышно усмехается, опуская голову. Нервно прикусывает нижнюю губу, засовывая руки в карманы спортивных штанов. Понимает только сейчас, что конкретно помешался на Нурлане. И он никогда бы и не подумал, что когда-нибудь будет сохнуть по парню. Никогда бы и не подумал, что будет так сильно захлебываться, в конце концов, тонуть в своих чувствах, в любви. Никогда бы не подумал, что вообще будет так сильно любить кого-то, что будет кем-то так сильно дорожить и о ком-то заботиться. Услышав голос Демьяна, — концертного директора, — все направились к пятиэтажному зданию, освещенному множеством фонарей. Парни столпились у ресепшена, дабы забрать ключи от своих номеров. Лёха стоит немного позади, ожидая своей очереди, и рассматривает пространство вокруг. И делает это не потому, что его что-то вдруг заинтересовало, — ему было глубоко насрать на интерьер, на множество людей, проходящих мимо, — а потому, что чувствует на себе взгляд Нурлана, стоящего буквально в метре от него. Лёша якобы не замечает этот прожигающий и родной взгляд черных глаз, совершенно невзначай рассматривая всё вокруг. Делает это, чтобы не палиться. И хотя очень хочет посмотреть на него в ответ, хочет столкнуться с любимыми глазами, всё же со всеми силами старается не делать этого. Потому что, как ему кажется, если он всё же повернется к нему, то уже не сможет сдержаться — просто подойдет и обнимет его, уткнувшись носом в крепкую грудь казаха, послав всё и всех вокруг. Подходит очередь Лёхи. Он отдаёт паспорт, который буквально через полминуты ему возвращают назад вместе с ключами от номера, на брелочке которого виднеется красиво выведенное число «505». — Да мы с тобой соседи, Лёх, — раздается позади равномерный голос Нурлана, в сторону которого Лёха лишь немного поворачивает голову, дабы не встречаться взглядами. — У меня пятьсот шестой. В ответ Щербаков лишь усмехается, поправляя рюкзак на плече. А у самого внутри всё горит от счастья, от радости, от теплоты голоса Сабурова. И отражается легкой полуулыбкой на лице. Все разбрелись по своим номерам. Получилось так, что только Сабуров и Щербаков из всей команды поселились на пятом этаже, остальные — кто на каком. Нурлан и Лёша идут к своим номерам в полной тишине. Коридор тих и пуст, и Щербаков колеблется — он так желает прямо тут обнять Нурлана и не отпускать хотя бы на ближайшую ночь. Но всё, что позволяет себе Лёха — так это докоснуться кончиками пальцев до его руки, легонько провести по тыльной стороне ладони и нехотя отпустить. Сердце отчего-то в этот момент бешено начинает биться о грудную клетку, делая кровь будто горячее. И Лёша не понимает почему. Нурлан повторяет действие Лёши, от чего у последнего по коже тут же огромной волной проходит словно электричество. Улыбка тут же расплывается на лице, и он поднимает голову, сразу встретившись с глазами Нурлана. Тёмными, блестящими и ласковыми. — Я чуть позже прийду к тебе, — шепчет тот, останавливаясь около двери с номером пятьсот шесть. Лёша улыбается, так ничего и не ответив, направляется к соседней двери. Он и без лишних слов знает, что Сабуров, конечно же, обязательно придёт к нему. Если не он к Лёхе, так наоборот — и так повторялось раз за разом в каждом городе, где они выступали. И всё-таки произнесенные Нурланом слова словно явились лишней искоркой, разжигающей счастье в душе Лёши только сильнее. Щербаков принял горячий душ, от которого буквально размяк. Чувствовал себя еще более расслабленно, но притом сонным. Нацепив спальные штаны, Лёша повалился на кровать, прежде небрежно откинув белоснежное покрывало в сторону. Крепкая упругая грудь мирно вздымается в такт дыханию, глаза прикрыты, руки разбросаны в разные стороны, точно так же, как и ноги. Всё тело размякло и словно превратилось в вату. Казалось, что вот-вот — и Лёша уснёт. Но от этого его отвлек стук в дверь. Кончики губ содрогаются в улыбке, а к середине груди вмиг приливает тепло. Это он. — Залетай, открыто! Дверь открывается и через пару секунд закрывается на замок. А затем перед глазами появляется Нурлан — как и Лёха, в одних спальных штанах, — он на пару секунд останавливается перед кроватью, самовольно осматривая блондина сверху вниз. От этого взгляда Щербаков тихо смеется и прикрывает на секунду ладонью глаза, сгибая одну ногу в колене. Наконец они наедине друг с другом. Наконец они вновь могут окунуться в собственный мир, в котором не надо бояться, что о них кто-то узнает, что их кто-то увидит, что их кто-то услышит. И теперь хитрая, наглая усмешка слышится от Нурлана, который ступает сначала одним коленом на кровать, а затем и другим, затем медленно, не торопясь, проползая вперед. А Лёша лежит и не шевелится — сморит прямо в глаза казаху, невольно кусая нижнюю губу и стараясь все же не закрыть собственные очи. Сабуров по-собственнически шире раздвигает ноги Лёши, затем и вовсе нависая над ним, удерживаясь лишь на руках, согнутых в локтях. Мятный аромат геля для душа окутывает блондина. Его глаза проходятся по мокрым, слегка взъерошенным волосам Нурлана, затем снова сталкиваясь с глазами. Черные, но полные любви, преданности и ласки. И Лёша тонет в них. Нурлан смотрит прямо, не отводя взгляд никуда, как кажется Лёше, словно хочет что-то увидеть в его глазах. А по итогу видит синее и спокойное море, опьяненные любовью омуты, от которых пьянеет сам же. Лёша поднимает руку и кончиками пальцев проходится от брови и до подбородка, останавливаясь на нём. На душе — спокойствие, умиротворение и влюбленность. Одно только ощущение его кожи под пальцами приносит кайф, один только взгляд уносит из реальности. И теперь Сабуров чуть ближе к лицу придвигает руку и дотрагивается двумя пальцами до щеки, начинает медленно поглаживать. У Лёши от этого всё плывёт перед глазами, словно от самого крепкого алкоголя. Так сильно хотел всего того, что происходит сейчас, что, кажется, сейчас потеряет сознание. И от этой слабости вновь проклинает весь мир. Казах наклоняется к лицу и касается носом носа Лёши, начинает нежиться, ласкаться, словно кот. А затем переходит с носа на щеку и дотрагивается губами, начинает оставлять короткие поцелуи. Убранные назад волосы беспощадно падают вперед, касаясь лба блондина. А Щербаков тает. Щербаков плавится окончательно. Щербаков в Раю. И хочет еще. — Совсем сонный, — заботливо шепчет Нурлан, чуть отстраняясь. — Пока ехали не спал что ли? Чем же ты так был занят? — с усмешкой шепчет он. А Лёша в ответ лыбится, словно счастливый ребенок, касается пальцами упавших волос и аккуратно, плавно убирает их назад. И хотя те всё равно опять падают вперед, блондина это нисколько не расстраивает — наоборот, забавляет, будто малое дитя. — Не знал, на что смотреть. Колебался между тобой и закатом, — спокойно молвит Лёша, пальцами с волос перейдя на щеку, вырисовывая непонятные невидимые узоры. — Остановился на тебе, потому что... потому что ты и закат, и рассвет, и солнце. Моё солнце. Нур, ты такой красивый, — голос ровный, а слова абсолютно искренне. И от этих слов Нурлан засмущался. На губах расцветает широкая улыбка, и он утыкается носом в шею Щербакова, тихо посмеиваясь. А от улыбки Нурлана, от его пускай и тихого смеха начинает смеяться и сам Лёша. Двумя руками зарывшись в волосы, он прижимается губами к затылку, прикрыв глаза и вдохнув. — Ты очень красивый. И мой. Казах тут же поднимает голову, оказываясь в нескольких сантиметрах от губ Щербакова. — То же самое я могу сказать и про тебя. И теперь в голос рассмеялся Лёша, запрокидывая голову назад. Ему кажется, что его уши стали краснее, чем помидор, а щеки горели адским огнём. Маленькие частички счастья в огромном, безмерном количестве наполняли всё тело, в большей мере концентрируясь в самой середине грудной клетке, разрывая её и ускоряя биение сердца. А Нурлан с улыбкой прижимается к подбородку парня, слегка кусает, затем оставляя поцелуй. Зарывается пальцами в волосы Щербакова и накрывает приоткрытые губы. Нежно, аккуратно и практически невесомо поцеловав нижнюю губу, чуть отстраняется. Но Лёша тут же впивается в его губы обратно, утягивая в долгий и нежный поцелуй. Чуть сжимает мокрые длинные волосы, притягивая казаха к себе сильнее. Сабуров сжимает бок блондина, шумно выдыхая через нос. Рука Лёши переходит на шею, слегка сжимает и переходит на плечо, сжимая теперь его. Волосы снова падают ему на лицо, но от этого Лёша лишь тихо буквально смеется прямо в губы, от которых отстраняется в следующую же секунду, напоследок слегка укусив нижнюю. Вновь смотрит прямо в глаза, проводит по волосам, убирая те назад и задерживая руку на затылке, на что Сабуров легко улыбается и одним движением переворачивается на спину вместе с Щербаковым, который теперь сверху именно лежит на нем. Лёша проводит кончиком носа по подбородку Сабурова и прижимается щекой к крепкой груди парня. Слегка трется, словно кот, а потом затаивается, прислушиваясь к слегка быстрому биению сердца парня. На лице появляется улыбка еще шире. Лёша счастлив. Одна рука казаха укладывается на спину, а другая на волосы, и Нурлан прижимается к макушке губами, застывая так на некоторое время. — Нур, я скучал, — шепчет ласково, практически неслышно и прикрывает глаза. Но казах услышал. От этого улыбнулся и произнес прямо в волосы: — Я тоже скучал по тебе, Лёш. Рука со спины потянулась, чтобы выключить светильник, а затем вернулась на волосы, зарываясь в них, насколько позволяла длина. Лёшины руки обвили торс казаха, словно игрушку, и со счастливой улыбкой, с ощущением теплоты чужого тела Лёша наконец провалился в сон...