Сквозь снег

Ветер дует в лицо, не давая нормально вдохнуть холодный колючий воздух, плюется снегом, наотмашь бьет по щекам, стесывая их в кровь, раздирая трясущиеся губы. Но Брок идёт, не останавливаясь, не давая себе и мгновения на отдых, потому что там, где-то впереди он. И вроде бы взгляд видит широкую, обтянутую чёрной кожей куртки спину, но сколько ни тянись, ни беги, ухватить ускользающий образ не получается. Только снег в лицо, ветер в грудь, да отчаянный страх потерять из виду, упустить, свернуть не туда. А потому приходится идти, несмотря на сопротивление стихии, на слабость собственных тела и разума. Как бы ни хотелось упасть в снег, позволить векам опуститься, скрыть режущую взгляд смертельную белизну, провалиться в жестокий холод и уснуть, Брок идёт, шепчет, не переставая, сорванным голосом, повторяет одно и то же имя, но в ответ только яростный вой, да где-то вдалеке стук колес уходящего поезда. — Зимний, — выдыхает Брок, когда у него подкашиваются ноги, когда он падает в белый снежный пух, разбивая колени в кровь. — Зимний, — зовёт, снова заметив что-то впереди, заставляет себя встать и сделать новый шаг, зная, что иначе точно не успеет. Но видение исчезает так же быстро, как и появилось, оставляет Брока наедине с рыдающим над ухом ветром. Небо темнеет быстро. Здесь вообще очень странная система смены дня и ночи. Сколько бы Брок ни следил, каждый раз темнота приходила в новое время, что-то меняя, перестраивая в окружающем мире. Брок закрывает глаза. Идти становится легче, вот только ноги не слушаются, словно налитые свинцом, словно на щиколотках тяжёлые гири. Но Брок упрямо идёт, не глядя, куда именно, да и не имеет это особого значения. Что-то внутри уверено, что всё верно, главное — не останавливаться, пока… — Ну что ты за чудовище? — раздаётся тихое над ухом. Брок пробует сделать ещё хотя бы шаг, но не может. Руки и ноги связаны, затянуты так, что тело не слушается. Холод отступает, зато приходит сухой неправильный жар, лижет щёки, шею, плечи, сжимает раскалённой пятернёй лёгкие в груди. И темнота. Сколько Брок ни силится, открыть глаза не выходит. — Тётя Сара сказала, что ты снова пришёл с мокрыми ногами. Чей-то голос, незнакомо-знакомый, звучит ровно, спокойно, с лёгким недовольством. Чьи-то прохладные руки касаются кожи, гладят по голове, бережно трогают лоб. Хочется потянуться за ладонью, но Брок не может, он только лежит в жаркой духоте, тяжело дышит и… — Давай, ты должен что-нибудь поесть. Тихий шелест ткани, неяркий свет, льющийся откуда-то слева и… мальчишка, совсем ребёнок, со знакомыми серьёзными глазами цвета расплавленного серебра нависает сверху, глядит внимательно, качает головой. — Стиви, ты дурнина. Брок соглашается, кивает, тянется не своими руками-ветками, тонкими, бледными, изрезанными синими реками ярких вен, обнимает за шею, тянет на себя и сипло, едва различимо в сонной тишине шепчет: — Баки, мне так холодно. Тело горит, телу жарко. Брок чувствует, этот жар проникает внутрь, в него, растекается по заиндевелым внутренностям, даря покой. Но стоит закрыть глаза, как в лицо снова ударяет холодом, а ноги проваливаются в снег ещё глубже. Брок ругается, но идёт, потому что широкая спина снова маячит на горизонте, снова манит за собой, зовёт в белую круговерть. — Зимний! — снова кричит Брок, тянет руку вперёд и даже в этот раз умудряется чиркнуть по плечу, почувствовать плотную кожу куртки пальцами, но видение истаивает. Всё тот же снег в лицо. Только ветер кажется уже не таким злым, он всё так же слизывает даже малые крохи тепла, крошит в глаза мелкое ледяное стекло, но уже не старается опрокинуть на спину, не мешает дыханию, не выдирает каждый вздох из лёгких. Только снег уже не до колена, а выше. Седое небо светлеет там, где предположительно находится восток, хотя здесь и с законами природы всё не так просто. Брок делает новый шаг и ухает в темноту, глохнет, немеет, глотая неожиданно тёплую по сравнению с ветром солёную воду, бьётся, пытаясь всплыть, как вдруг за шиворот уверенно дёргают. — Господи, ну ты хоть плыть-то пытайся! — раздается над ухом чуть изменившийся голос. Новый рывок кидает вперёд, под коленями откуда-то оказывается мокрый песок. Лёгкие рвет солью, глаза жжёт, гортань скребёт кашлем, но Брок упорно старается продышаться. Рядом кто-то падает, толкает в бок, опрокидывая в набегающие волны. — Что же ты такой неумеха? — смеётся Баки, зачесывает пятерней мокрые кольца волос за уши. — Тетя Сара снова будет ругаться. Он падает на спину, раскидывает руки в стороны и улыбается так, что яркое солнце меркнет. — Хорошо-то как, Стиви. А Брок не может ответить, только упасть рядом, задрать лицо к синему небу и кричать про «да, Баки, хорошо», пока его не кувыркает обратно, не роняет в снег. На ноги подняться получается почти сразу. Снег всё так же метёт в лицо, но ветер больше не бьёт наотмашь, а скорее гладит, касается почти ласково, добро. — Зимний, — шепчет Брок, продолжая свой бег без конца. Сколько проходит времени, сколько миль остаётся за спиной, он не знает, но впереди знакомая уже темнота. И Брок почти рад её видеть. Он знает, что его ждёт. Знает, а потому смело делает шаг вперёд, оказываясь в знакомой до последней детали комнате. Те же стены, оклеенные старыми пожелтевшими обоями. Только угольно-черных рисунков на них заметно больше. Тот же пол, только темнее и уже не такой чистый. Та же узкая койка, только сидящий на ней Баки куда старше. — Повестка… — с улыбкой говорит он, и листок бумаги вздрагивает в его руках, словно выдернутый ветром, вырывается из пальцев, вспархивает, подхваченный сквозняком, и летит к ногам Брока. Ему остаётся только наклониться, поднять её, поднести к глазам, чтобы черные буквы на грязно-белом не размывало. — Когда тебе нужно прибыть на призывной пункт? — не своим голосом спрашивает Брок, не в силах двинуться. Губы Баки ломает, улыбка крошится, осыпается сверкающим песком ему на подрагивающие ладони. — Завтра. И Броку разрешается приблизиться, сесть рядом, притереться плечом, бедром, почувствовать уже почти родное тепло, согреться им. — Ты не бойся, — шепчет Брок и сам не верит в собственные слова. Ведь он знает, куда поедет его Баки. И сам Баки это тоже знает. Снежная завеса обступает со всех сторон, выдёргивая Брока из чужой жизни. Ветра нет. Только белые мягкие хлопья с седого неба и светлеющий где-то за спиной горизонт. Брок останавливается, протягивает ладонь в попытке поймать пушистую снежинку, поднести к глазам. Он почти уверен, что знает, какой у неё будет узор из изломанных линий, который он нередко повторял, выводя пальцем по полированному металлу бионической руки. Но снежинка сразу тает, стоит ей коснуться тёплой ладони, и Брок даже на мгновение жалеет о том, что стало теплее. Фигура впереди предсказуемо удаляется. Снег доходит Броку почти до пояса, но он бредёт, разгребая его руками. Уже зная, что в какой-то момент горизонт снова вспыхнет рассветом и подпустит поближе к… Сильно пахнет какой-то химией и мочой. Яркий искусственный свет ударяет по глазам, лишая возможности понять, где Брок находится. Отдаленные крики за спиной, что-то грохочет, но дорога ведёт совершенно в другую сторону. — Баки… — сами собой шепчут его губы не его голосом. Тёмные коридоры петляют, что-то хлюпает под ногами, редкие лампочки светят тускло, выхватывая из густой темноты лишь крохотные островки. — Господи, Баки… — частит сердце. Брок бежит, мечется из комнаты в комнату, пинком распахивает дверь за дверью, ломает чью-то руку, сворачивает чью-то голову, лишь чуть вздрагивает, когда правую ногу простреливает болью, а по бедру на плотной ткани расползается бурое пятно. Тихий шёпот улавливается почти кожей. Брок не слышит, чувствует. Что-то дергает его за руку, тянет из основного коридора, уводит спиралью вниз, чтобы толкнуть на массивную железную дверь, впечатать в неё грудью, почти размазать, зато удаётся разобрать: — Сержант Джеймс Бьюкенен Барнс, три два пять пять семь… Сержант… — Баки… — облегчённо выдыхает Брок и падает назад, на спину, тонет в снежном океане, захлёбывается его нескончаемой белизной, выбиваясь из сил, машет руками, стараясь грести, и тело даже слушается, но увязает ещё сильнее. Брок кричит, хрипит в неожиданно чёрное небо, тянет к нему руки и зовёт: — Баки! И вспыхивают звёзды… *** — Баки, врачи сказали, что нужно подождать, дать организму восстановиться, — вздохнул Стив, с болью глянул на распростертое без сознания тело на больничной койке, на их Брока, не в силах протянуть ладонь и коснуться, словно тогда та тонкая нить, что ломаной кривой ещё удерживала их супруга в этом мире, оборвётся. — В жопу, — огрызнулся Баки, скинул с ног кроссовки. — Что ты делаешь? — зашипел Стив, бросил быстрый взгляд в сторону стеклянной двери палаты. — Что? Что? Иду к нашему, блядь, мужу! И тебе тоже неплохо было бы это сделать! — сузил глаза Баки. Стив только головой покачал и принялся разуваться. Он не знал, в каких таких краях бродит Брок, почему не возвращается к ним, хотя все врачи единогласно заявляют, что его жизни больше ничего не угрожает. Стив не знал, боялся до потных ладоней глядеть на кардиомонитор, пробовал зажимать уши ладонями, чтобы не слышать писка приборов. Боялся, но верил по-бараньи упрямо. Так же, как верил Баки, они вдвоём верили и знали, что Брок найдёт дорогу домой. — Возвращайся, — прошептал Стив, укладываясь слева от Брока, нашарил его ладонь, несильно сжал и замер… почувствовав ответное пожатие.