Нареченный

Хосок всю жизнь знал, что эта самая жизнь ему не принадлежит. Ею управляет кто и что угодно: мать, отец, социальный статус, окружение, общественное мнение, — но не сам альфа. Собственная жизнь ему казалась какой-то неправильной, неудобной, ненастоящей. Не такой, какую он сам себе хотел бы. Но, по большей части, у него даже не было выбора, потому что его родители были баснословно богаты, бесспорно влиятельны и они наверняка всегда лучше знали, как Хосоку правильнее одеваться, говорить, вести себя, есть, пить, спать, с кем ему стоит общаться, а кого стоит держать на расстоянии или и вовсе избегать. Во многом он чувствовал себя словно кукла в умелых руках кукловодов. И всё же Хосок никогда не спорил: слишком сильно любил родителей, чтобы перечить, и слишком сильно не любил самого себя, чтобы быть уверенным, что он и без того — полнейшее разочарование своего отца. Так что он молчал и всегда делал то, что ему говорили. По сути, он был безупречным сыном.

***

На завтрак Хосок спускается в немом предвкушении: он хочет совершить явную глупость, но сама мысль о том, что он действительно собирается это сделать, вселяет в него такие лёгкость и счастье, что он не может сдержать глуповатую улыбку, которую, едва он успевает поприветствовать родителей, безусловно, не могла не заметить мама. — Ты так бодр с утра, случилось что-то хорошее? Конечно, она знала, что Хосок очень редко бывает настолько весел, едва успев проснуться. Это за дверьми их скромных апартаментов и вне тёплой компании самых близких друзей он всегда был примером для подражания: сильный непоколебимый альфа, тем не менее способный растопить лёд в сердцах окружающих одним только взглядом или мимолетной улыбкой. Улыбался он нередко, но никто не мог отрицать тот факт, что за этой улыбкой и показной беззаботностью кроется жёсткий стержень и годами отточенные манеры. Хосок покачал головой, не желая напрямую отвечать на вопрос, и устроился удобнее на своём месте за столом. Будь он менее воодушевлён и более внимателен, он бы обязательно заметил, как его мать в волнении то заламывает руки, то теребит подол домашнего платья, то поправляет свою и без того идеальную причёску. И, конечно, то и дело кидает странные взгляды на мужа, который, скрывшись за утренней газетой, делает вид, что его и вовсе не волнует происходящее вокруг. Наконец, Пак Суа набирается смелости и начинает аккуратный разговор совсем уж издалека: — Хосоки, милый, как твои дела? — Всё хорошо, мама. Суа поджимает губы, снова переводя неловкий взгляд на мужа, ища в своём альфе нужную ей поддержку. Тот тяжко вздыхает и откладывает газету в сторону, одними глазами и нелепой, как в голливудских комедиях, мимикой переругиваясь с женой. Спустя несколько мучительно долгих для родителей минут, которые Хосок даже не заметил, вперив взгляд в ещё не тронутую глазунью, которую им подали на завтрак, глава семейства издаёт ещё более тяжелый, чем предыдущий, вздох и нарочито безразлично бросает: — Сын, ты помнишь, что тебе уже давно обещан омега? Женщина округляет глаза, с упреком смотря на мужа: она не хотела так резко и быстро раскрывать все карты, — но прямолинейный Чон Джиан никогда не отличался терпеливостью и старался все вопросы решать сразу и без лишних расшаркиваний. «Мы не в девятнадцатом веке живём, чтоб отсыпать друг другу реверансы и грешить словоблудием», — говорил он всегда. — Что? — Хосок впервые за завтрак поднял глаза на родителей. Пелена радости ещё не успела с них сойти, с головой выдавая грёзы младшего Чона, но в глубине зрачков уже начали плескаться беспокойство и озадаченность. — Не говори мне, что ты забыл. Конечно, Хосок не забывал, но и не придавал факту своего обручения особой важности. Это было давно — и не правда, как хотелось верить Хосоку, — и он, если честно, совершенно не ожидал, что вопрос о его женитьбе или замужестве поднимется так рано, да ещё и за завтраком. Ох, да и как же не вовремя! — Я просто не понимаю, к чему ты клонишь, отец. С чего бы начинать этот разговор сейчас? — А почему нет? Ты что, имеешь что-то прот… — Хосоки, — перебила мужа омега, — раз уж твой отец совершенно не умеет подготавливать людей к какой бы то ни было информации, — Суа показательно ударила мужа под столом, едва он успел открыть рот, чтобы возразить, — я тоже не буду нагонять лишней таинственности. Твой наречённый приедет сегодня к нам на обед. — На… на обед? Глазунья расплылась перед глазами: Хосока начало мутить. Мать щебетала что-то о его будущем супруге, вроде даже назвала его имя, рассказывала о его родителях и несла ещё какую-то несусветную ерунду, которую её сыну определённо не хотелось слушать. — …ечно, ему только шестнадцать, но это возраст согласия, так что нет никаких проблем, я думаю. Мы возьмем мальчика под своё крыло, дадим ему кров и… — Они приедут на обед. Вы издеваетесь? Хосок вскинул голову, с яростью глядя на родителей, которые пытались убедить его в чём-то. В чём? В том, что брак с несовершеннолетним омегой — это хорошая идея? В том, что в очередной раз сделали важное решение за него? Самое, чёрт возьми, важное. Да ещё и в такое неподходящее время. Они приедут на обед. Какая нелепица. Хосока уже не должно быть дома в это время. — Хосоки, он очень милый мальчик! Отличник, знает три языка и играет на фортепиано с четырёх! — Мама, ему всего шестнадцать! О какой свадьбе может идти речь? Младший альфа резко встал из-за стола, едва не опрокинув массивный стул, и быстрым шагом унёсся в свою комнату. Джиан хотел было крикнуть ему вдогонку что-то несомненно строгое, резкое и немного злое, но, почувствовав на своей руке ласковые прикосновения жены, тут же остыл и откинулся назад, устало прикрывая глаза. Это будет тяжёлый день.

***

«Такова жизнь в богатой семье», — повторяет про себя Хосок уже в комнате, тщетно пытаясь успокоиться. Произойди этот разговор всего на день раньше, и он смог бы спокойно принять такой поворот событий, как делал двадцать лет до этого. Но в этот раз всё было по-другому. В этот раз Хосок влюбился. Влюбился по-настоящему, до звёздочек перед глазами, до бабочек в животе, до каши в голове, и как там ещё говорят. Влюбился как ребёнок: быстро, бесповоротно и по-настоящему искренне. По сути, у него и шансов-то не было, он это сразу понял. Потому что этот омега — совершенство. Дерзкий, сильный, волевой — одним взглядом любого альфу за пояс заткнет. Он не лезет за словом в карман, не боится чужого мнения и уж наверняка поступает так, как хочет сам. Он совершенно точно живёт, а не выживает. Он свободен, и это, пожалуй, главная причина, по которой Хосок обратил на него внимание. В какой-то степени, возможно, альфа ему даже завидовал. Он любил свою жизнь, конечно, и, по большей части, ни на что не жаловался, но порой чувствовал, будто живёт в клетке. «— Ты задыхаешься, Хосок. — Я не задыхаюсь, нет. Не задыхаюсь. Но порой мне действительно тяжело дышать». Поэтому у него не было шансов не обратить своё внимание на омегу, который всем своим видом кричал: «Никто мне не указ». Который одним взглядом ставил на место, гвоздями вколачивал в пол, что и не шевельнёшься. Который одним движением руки мог бы творить судьбы. Юнги было место на троне… … Хосок хотел ему этот трон подарить. Родившись с золотой ложкой во рту, младший Чон испытывал по этому поводу больше неудобств и негатива, чем действительно считал себя королём мира, как некоторые его такие же богатые друзья. По мнению Хосока, счастливый билет в жизнь — это не куча нулей на счёте в банке, а любящая семья и верные друзья. Родители его любили, конечно, как и он их, но из-за их статуса альфа с самого детства чувствовал постоянное давление. «Ты должен быть примером для общества», — говорил отец. «Очень много глаз следят за нами, Хосоки, ты должен всегда преподносить себя с самой лучшей стороны», — говорила мать. Лучшие костюмы, лучшие стилисты, лучшие гаджеты и «лучшее» окружение — вот жизнь Хосока. Он настолько привык носить лживую улыбку, что уже позабыл, как выглядит настоящая. Настолько привык к таким же лживым улыбкам окружающих, что Юнги, с его открытыми взглядами и мыслями, стал для него как глоток свежего воздуха. С ним он почувствовал, что тоже может быть свободен. Они встретились в клубе, в который Хосока затащили друзья: пожалуй, единственные на самом деле настоящие из всего его окружения. — Сегодня у Джуна баттл с каким-то новичком. Я его раньше не видел, но, говорят, читает он просто крышесносно, — сказал Тэхён, сидя рядом с Хосоком и уткнувшись в телефон, но всё равно не упуская ни слова из общего разговора. Чимин, который сидел напротив них, нервно кусал трубочку, совершенно позабыв о коктейле, и всматривался в толпу, надеясь увидеть там знакомую темноволосую макушку. — Бро, расслабься, это всего лишь дружеский баттл, от него не зависит ничья карьера, — Тэхён оторвал взгляд от экрана и похлопал друга по коленке. — Твоя нервозность передаётся всем окружающим. — А если он потеряет уважение в комьюнити? Он так усердно пытался пробиться. — Ты что, совершенно в него не веришь? А как же любовь до гроба? — Хосок знал, что Чимин волнуется не только потому, что влюблен, но и потому что… ну, это Чимин, он всегда волнуется. Всегда, за всех и иногда совершенно без причины. Но подшутить над другом — дело святое. Собственно, реакция того стоила. Пак вспыхнул, словно спичка, даже кончики ушей покраснели: — Я в него верю! Вы просто не слышали, как читает этот Юнги. Он реально хорош. — Если Чимин признал ещё кого-то из тусовки, значит нам действительно стоит волноваться. Всем привет, — Чонгук плюхнулся на сиденье рядом с Паком, тут же по-хозяйски устраивая голову у него на плече. Тэхён смотрел на это стиснув зубы и пылая праведным гневом где-то глубоко внутри, на что Хосок только закатил глаза и со смешком отвернулся. Очередная драма у младших, сами разберутся. Вообще, по его мнению, любую проблему, связанную с людьми, можно решить обычным разговором по душам. Честным и открытым, чтобы раз и навсегда закрыть вопрос и тему не поднимать. Говорил ли он с родителями хоть раз? Нет. Пытался ли хоть раз следовать собственным советам? Ответ тот же. Но на то он и диванный философ, к которому обращаются друзья за советом, чтобы умные мысли посещали его только в том случае, если они нужны кому-то другому, а не ему самому. Вскоре в их небольшой компании наступила тишина: Чимин наконец успокоился, когда увидел Намджуна, вышедшего на сцену и поддерживаемого криками толпы. Тэхён успокоился, когда Чонгук наконец отлип от Чимина и тоже уткнулся в телефон, в котором, конечно же, в очередной раз ссорился с Тэхёном в общем чате. Ребята уже даже не интересовались, почему там, а не в личных сообщениях, все знали: они кинули друг друга в ЧС после первой же ссоры и теперь ругались исключительно при свидетелях. Хосоку тем временем успокаиваться не было причин, он был спокоен, словно буддийский монах, как и обычно. Был. До тех пор, пока следом за Намджуном на сцену не вышел Юнги. Тогда-то Чон и понял, что попал. Стоит сказать, что Хосок в принципе любил рэп и музыку в целом, даже пытался читать сам, но дальше пары выступлений вместе с Намджуном не зашёл. Тем не менее искренне восхищался ребятами из тусовки и тем, какие тексты они пишут. И Юнги его зацепил. Как рыбку на крючок поймал, потому что то, как он читал и, что важнее, то, что он читал… в это невозможно не влюбиться. Хосок был поражён в самое сердце. Он не сводил с Юнги взгляда всё время, что они с Намджуном зачитывали свои партии. От взглядов друзей это, конечно, не укрылось. Очнулся Чон, когда понял, что объект наблюдений стоит как-то слишком близко и смотрит на него в ответ. — Эй, Хо, ты с нами? — Тэхён толкнул друга в плечо и громко рассмеялся с растерянного выражения на его лице. Остальные смех только подхватили, в том числе и Юнги, отчего Хосок немного зарделся и, чтобы сбавить градус неловкости, кашлянул в кулак. — Круто читаешь. — Спасибо, — Юнги улыбнулся, а у Хосока сердце пошло в пляс. На кардиограмме точно было бы что-то вроде: «Клиническая влюблённость. Неизлечимо, смертельно опасно». — Так вот, я говорю, это Юнги. Надеюсь, вы не против, что я пригласил его к нам? — Наджун поспешил сгладить возникшую неловкость, представляя нового друга своей компании и стараясь не смотреть исключительно на Чона своим извечно понимающим взглядом. — Конечно нет! — Тэхён усадил омегу на сиденье по левую руку от себя и принялся всех представлять: — Я Тэхён, настроение этой компании. Вот тот супер милый омега — Чимин. Он наша мамочка. — Тэ! — Пак, уже успевший начать нахваливать любимого альфу, строго глянул на друга, тут же возвращаясь к своему занятию. — Говорю же, мамочка, — Тэхён прыснул. — Рядом с ним — Чонгук, он наш малыш. Еще школьник, но делает вид, что взрослый дяденька. — За малыша ответишь, — альфа кинул злой взгляд исподлобья, тут же возвращая его на телефон. Тэхён снова прыснул, совершенно не испугавшись, что, кажется, только больше разозлило юного альфу. — Не обращай внимания, он сегодня бука. Так. Ну, Намджуна ты знаешь, а вот этот уже по уши в тебя влюбленный альфа — это Хосок. Не буду о нём ничего говорить, чтобы не портить первое впечатление, — Ким лукаво улыбнулся и подмигнул, тут же продолжая о чём-то увлеченно рассказывать новому другу. Хосок обязательно отреагировал бы на явную провокацию, но он Тэхёна даже не слушал, всё ещё пытаясь отойти от состояния, в котором поневоле оказался. Во второй раз он пришел в себя, когда вся компания дружно чокалась своими бокалами, а Юнги сидел слева от него. На месте Тэ. Хосок кинул наполовину испепеляющий, наполовину благодарный взгляд на Кима, сам не определившись, то ли он зол, то ли безмерно счастлив от такой выходки, и постарался привести мысли в порядок. «В конце концов, ты же уже не тупой подросток, Чон Хосок, возьми себя в руки!» Тем не менее, как тупой подросток он избегал любых контактов с Юнги, даром, что сидели они рядом. Громко смеялся, даже громче обычного, чтобы скрыть нервозность и одергивал себя каждый раз, как взгляд скользил в сторону омеги: «Не пялься, не пялься, не пялься». «Боже, Хосок, какой же кринж. Ты просто ничтожество». Зато Юнги пялиться не боялся. Он беззастенчиво скользил взглядом по лицу альфы, по жилистым рукам, подмечая длинные пальцы, по худому, но явно сильному торсу. Хосок Юнги нравился. И он видел, что это взаимно. Поэтому Юнги Хосока обязательно получит. — Так, где, говоришь, ты учишься? — внезапно задаёт он вопрос вмиг застывшему Чону. Остальные на них внимания даже не обращают. — Я, вроде, не говорил. Юнги улыбается хитро, щуря глаза, и продолжает свою игру: — Тогда самое время сказать. Хосок слегка краснеет от неожиданности и впервые за то время, что они сидят рядом, открыто на Юнги смотрит. И улыбается, потому что не может сдержать эту глупую улыбку. — На экономике. Собираюсь наследовать компанию отца и всё такое. — Тебе это нравится? — Мин кажется удивлённым, что не ускользает от цепкого взгляда Чона. Пусть он и смущён, он всё же остаётся альфой. — Да, — его голос твёрдый и уверенный, он не даёт повода сомневаться, но Юнги всё равно уточняет: — Правда? Взгляд у него прожигающий. Он сквозь зрачок прямо в душу смотрит. Другой бы глаза отвел, но Хосок этот взгляд выдерживает. Потому что он хочет быть с этим человеком честным: — Да. Это не единственное, что мне нравится в жизни, но я правда не против продолжать вести дела отца. Юнги едва заметно кивает, не сводя глаз с Хосока и хочет задать какой-то другой глупый вопрос, лишь бы только не прекращать разговор, но Чон успевает первым: — А ты? — Что я? — Мин глупо хлопает глазами, не сразу понимая, что от него хочет услышать альфа. — Ах, ну… я занимаюсь музыкой. — Так ты профессионал? — Что-то вроде того, — Юнги нервно отпивает свой коктейль и разговор всё-таки зависает, но Хосок уже не чувствует себя таким нервным, а это вселяет в омегу надежду, что не всё потеряно. Намджун предлагает перебраться к нему, чтобы посидеть в привычной более тихой обстановке и Юнги понимает, что друзья предпочитают находиться своей компанией на своей территории, когда дело доходит до более откровенных разговоров. А ещё он боится, что его не пригласят. Но расслабляется, стоит только Тэхёну обнять его за плечи и повести в сторону машин, попутно рассказывая какую-то очередную глупую историю, произошедшую с ним на днях. Чонгук буравит взглядом их спины, на пару с Хосоком, а Намджун и Чимин только посмеиваются, глядя на них. Юнги кажется, будто он дома. Среди людей, которых он знает всего несколько часов, он чувствует себя свободнее, чем в родном и привычном доме. Ему не хочется уходить. Ему не хочется возвращаться. Квартирка у Намджуна маленькая, но уютная. Юнги в ней нравится абсолютно всё: начиная с выбора мебели, заканчивая плакатами на стенах. В углу стоит синтезатор, который омега цепляет взглядом, невольно сжимая кулаки. Хосок аккуратно берёт его за запястье и подводит к низкому столику, вокруг которого на полу расселись остальные. Чимин приносит пиццу, которую, как оказалось, только что доставил курьер, и Юнги забавит то, как у этих ребят уже всё продумано, даже обычная, казалось бы, пьянка. В комнате шумно, пахнет алкоголем и сигаретным дымом с кухни, играет какая-то музыка на фоне, и Мин отдаётся этой атмосфере. Как никогда раньше, он чувствует себя живым: шутит, громко смеется, переглядывается с Хосоком и старается как можно чаще невзначай его коснуться. Омеге хочется растянуть эту ночь до бесконечности. Так, чтобы она никогда не заканчивалась. Чтобы он мог быть таким же живым всегда. Когда половина ребят просто уснула, а вторая продолжала нести какой-то бессвязный пьяный бред, Юнги поднялся и тихо выскользнул из комнаты, не замечая скользнувшего по нему удивленного взгляда Хосока. Омега сидел на кухне, продолжая дышать дымом выкуренных остальными сигарет, и смотрел в окно опустевшим взглядом. Хосок тихо опустился рядом. — Меня замуж выдают, — Юнги сказал это тихо и немного неожиданно, отчего Хосок просто посмотрел на него вопросительно, не уверенный, послышалось ему или Мин и вправду это сказал, но продолжил молчать, ожидая продолжения. — Я знал, что так будет. Мои родители заключили контракт с родителями этого альфы, когда только узнали, что у них будет омега. Какой-то навороченный ДНК-тест и всё такое. Я ещё не родился, но уже стал разменной монетой. Хосок мягко обнял омегу за плечи и прижал к себе. — Веришь или нет, но у меня похожая ситуация. Родители ещё в детстве меня с кем-то сосватали, а я даже пол этой омеги не знаю, не то, что имени или лица. Порой родители очень жестоки. — Мы хотим для тебя как лучше, — Юнги скривился, явно пародируя интонацию родителей, и Хосок тихо хмыкнул, чуть сильнее прижимая его к себе. Они просидели в тишине минут пятнадцать, пока Юнги не поднял голову и не заглянул Хосоку в глаза. — Давай сбежим? Чон, как завороженный, смотрел в глаза напротив и видел в них целый сияющий мир, хотя на кухне не горела ни одна лампочка. Ему хватало света луны, чтобы разглядеть в омеге напротив столько, сколько не видел в людях за всю жизнь. Казалось, в этом омеге и была вся его жизнь. — Мы знаем друг друга всего несколько часов. Хосок правда пытался быть адекватным, быть взрослым, принимать обдуманные решения… — Плевать. … но так отчаянно хотел довериться, что, сам того не осознавая, прошептал: — Давай. И коснулся губ Юнги мягким поцелуем. Настолько быстрым, словно дуновение ветра, что Юнги не успел ответить. Он смотрел на альфу, чувствуя себя совершенно потерянно, но в то же время набираясь какой-то неведомой доселе уверенности и силы. Еще утром он, пусть и без особого желания, но был согласен на условия родителей, потому что именно так его воспитывали, а уже сейчас, сидя на кухне в совершенно чужом доме, он был готов сбежать хоть на край света с альфой, которого толком и не знал. Не знал, но он уже казался ему самым родным и близким во всём мире. Тем, кто всегда поддержит. Тем, кто всегда поймет. Тем, рядом с которым дом. И он подался вперед, накрывая губы альфы своими.

***

Они проснулись всё на том же диване на кухне, едва накрытые пледом. Сокджин поставил на стол яичницу и чашку чая. — Доброе утро. — Доброе, — Юнги, казалось, был слишком невозмутим для человека, которого незнакомец застал в постели с малознакомым альфой в чужом доме. — Я собрал вашу одежду и положил вон там, — Джин указал палочками на угол дивана, совершенно не смущаясь. — Оденьтесь, пока никто не встал. Я вернусь через пять минут. И вышел из кухни, прихватив с собой тарелку и оставляя парочку наедине. Кончики ушей альфы розовели от смущения. Он не знал, куда деться, поэтому скользил глазами по всей комнате и вертел головой. В общем, делал всё, лишь бы только не встречаться глазами с Юнги, на что последний победно ухмыльнулся. Если бы Хосоку не понравилось, он бы не смущался. — Нам и правда стоит быстрее одеться. Не то, чтобы меня что-то волновало, но не самое доброе утро, когда тебя на кухне встречают два голых друга. Я бы смотреть не захотел. — Ты совсем не смущен? Юнги ухмыльнулся и хитро сверкнул глазами в сторону альфы: — А чего мне стесняться? Того, что мне понравился альфа, а я понравился ему, и мы решили перенести свою общую симпатию на горизонтальную плоскость этого стильного ретро дивана? Пусть скажут спасибо, что мы его не сломали. — Ты потрясающий, — Хосок с восхищением вздохнул, притягивая омегу к себе и оставляя легкий поцелуй на его губах. — Спасибо, я в курсе.

***

Они договорились собрать вещи и днём ускользнуть из дома под каким-нибудь предлогом. Хосок на машине должен был забрать Юнги в парке недалеко от его дома, вместе заехать в банк снять наличные и просто исчезнуть из жизней своих родителей. Хосок думал об этом всё утро, предвкушая побег. Он уже видел новую жизнь, уже чувствовал руль под руками, уже слышал визг шин. А за завтраком ему сказали, что наречённый омега приедет к ним на обед. И, скорее всего, останется с ними уже навсегда. Хосок совершенно не понимает, к чему такая срочность, пока мать, тихонько постучавшись и дождавшись разрешения, не заходит, чтобы спокойно всё объяснить и успокоить разозлившегося сына. Так, как умеет только она. — Мы с папой не самые лучшие родители в мире, Хосоки, — как всегда издалека начала Суа, держа сына за руку, — мы совершили множество ошибок в своей жизни и сейчас ты отдуваешься за них, они висят на тебе тяжёлым грузом, и я прошу у тебя прощения за это. Но этому омеге повезло ещё меньше. Мин Уён и его супруг — прекрасные бизнесмены и хорошие партнёры для нас, но не лучшие люди. Об этом не принято говорить, но в наших кругах о них ходят не самые приятные слухи. — Ты пытаешься надавить мне на жалость, мама? — Отчасти, возможно, и так, — не стала лукавить женщина. — Ты должен меня понять, мне жаль этого омегу. И жаль, что его родители решили избавиться от него, едва услышав изменения в запахе. — Что? — Очевидно, малыш решил сорвать помолвку, отдав свой первый раз какому-то альфе, но у него так и не вышло. Уён едва ли не молил не расторгать контракт, и твой отец согласился. Хосока снова начало мутить. Бедного омегу было жаль. Хотелось набить рожи его безмозглым родителям, которые посмели относиться так к своему ребёнку. К омеге, который был обещан младшему Чону. И всё же, теперь альфа не знал, как ему поступить. Бросить омегу, которому даже не оставили выбора и насильно отправили к нему или бросить омегу, которого он полюбил буквально с первого взгляда? Однако, долго думать ему не пришлось. Звук уведомлений разрезал тишину, воцарившуюся в комнате альфы после ухода его матери, отчего тот вздрогнул и немедленно взял телефон. На экране светилось всего одно слово, отправленное с незнакомого номера: «прости». Не нужно было думать, кто прислал это сообщение. Хосок не был глупым, чтобы понять: никакого побега не будет. Они просто поддались общему влечению, просто переспали, просто в пьяном бреду надавали друг другу обещаний. Жизнь жестока. И чаще всего в ней всё идёт не по плану. Однако, от понимания этих вещей, менее больно не становилось.

***

Чета Мин опаздывала. На обед они так и не явились, отчего до самого вечера Хосок ходил как на иголках, пока в дверь, наконец, не позвонили. Мать немедля впустила гостей в дом, и ему пришлось спуститься вниз, чтобы встретить свою судьбу. На пороге стояли трое: альфа и двое омег. Старший омега вцепился пальцами в плечи светловолосому юноше, который стоял, понурив голову, и эта макушка казалась Хосоку какой-то знакомой, хотя обычно он таких омег видел только в библиотеках, куда ходил довольно редко. Выглаженная голубая рубашечка, поверх которой вязаный бежевый жилет, в тон ему бежевые брюки с четко выраженными стрелками, тёмно-коричневые оксфорды и очки в тёмной оправе на носу. «Вылитый хороший мальчик, играет на фортепиано с четырёх», — невольно подумал Хосок. Папа омеги что-то лепетал и беспрестанно просил прощения. Кулаки юноши с каждым словом сжимались всё сильнее, а голова опускалась всё ниже. Хосок хотел их успокоить и сказать, что принял бы омегу, даже будь у него десяток половых партнеров до него, дело ведь не в этом. Но он не успел. Юноша, сверкая злым взглядом, поднял глаза на папу и в сердцах крикнул, что его не в чем винить. А Хосок встал, как вкопанный, от удивления не сдерживая тихий, слегка истеричный смешок. Все взгляды обратились на него, в том числе и его нареченного: — Блять, серьёзно? — тихо выдохнул Хосок, а омега напрягся, со страхом встречая его взгляд. — Тебе шестнадцать? Юнги, со смесью удивления и облегчения, кивнул: — Ага. — Меня бы по двум статьям сразу упекли. За совращение малолетнего и за похищение. — Я бы тебя дождался.