Любовь ли..?

***

       Любовь — боль. Это я поняла ещё, когда только влюбилась в него. Когда во мне всё сломалось, когда я изнутри умерла, когда стало больно дышать — вот тогда я поняла, что люблю его. Его нежные прикосновения, невинные поцелуи в лоб, металлический смех. Мне ведь тогда было только двенадцать. В нашу последнюю встречу, когда мы не были врагами. Если бы я знала, что больше никогда не смогу дотронуться до него, не увижу блеск голубого глаза и блеклого, слепого, не поговорю о чём-то неизменно непонятном мне, то не позволила бы ему отпустить меня. Ни за что. Я бы крепко обняла его. Не отпустила бы. Но нет… Видимо, не так уж и сильно он любил меня, раз выбрал тропу войны. В нашу первую встречу мне было лет шесть, может семь. И пускай он кашлял кровью, казался страшным и лохматым, я, ещё тогда маленькая наивная дурёшка, решила помочь ему. Наверное, это и стало моей тотальной ошибкой. Кто же знал, что мы окажемся родственными душами. Девочка и демон. Судьба действительно жестока.       Любовь — война. Когда по разные стороны баррикад. Он ведь пытался, пытался меня украсть. Не знаю, делал он это из собственных побуждений или же только потому, что я враг. Но он действительно попытался сделать тот гнилой мир в шаре уютным. Глупенький древний демон… Неужели он не понимал, что за мной всё равно придут? Я путаюсь. Иногда мне кажется, что правильнее было бы остаться с Биллом. Но потом одёргиваю себя: он же чёртов демон, злодей, желающий захватить мир. Он хотел убить моих родственников! Кажется, он обещал мне что-то. Честно, уже не вспомню. Пачка сигарет в моём кармане ощущается щитом. Я иду к статуе, коей стал Билл после поражения.       Любовь — тянущееся ожидание. Все эти года я ждала его во снах. Ждала, что он придёт, улыбнётся своей неизменной улыбочкой и скажет, что всё хорошо. Что он не умер, что он может стать человеком и мы будем жить, как люди. Ждала, надеялась, верила. Зря. Мне даже и сны-то с ним не снились. Родные черты постепенно стирались из памяти и тогда, чтобы помнить его, не забывать, я научилась рисовать. Краски, маркеры, карандаши. Шаг за шагом, месяц за месяцем, но портрет получался. Его глаза, один яркий, другой мутный, смотрели с мольберта. Родители хвалили. И лишь Диппер подозрительно косился. Он не видел Билла в такой форме, однако сам стиль напомнил ему о нём. Мы разругались. «Неужели хочешь, чтобы он вернулся?!» Я еле как смогла убедить его в том, что это не Билл. Конечно, в это время пальцы за моей спиной были скрещены. Детская привычка. У меня много привычек, от которых хотелось бы избавиться, но я не могу. Не могу и всё. Например, покупаю пряжу, хотя давно уже не вяжу свитера. Пряжа равнодушными клубочками убирается в коробку на консоли. Я по-прежнему люблю короткие юбки и распущенные волосы. По-прежнему, смеюсь и дурачусь, словно ребёнок. Я же Мэйбл. Мэйбл всегда должна улыбаться. Любовь… Это безвыходность. ***        — Ну привет что-ли… — рядом с треугольной статуей падает сумка. Я приземляюсь чуть подальше, примерно напротив глаза каменного Билла. Зажигалка в моих руках щёлкает, сигарета немного обжигает пальцы. Если честно, я до сих пор не научилась курить. Вскоре я уже закашливаюсь от никотинового дыма, что, казалось, заполнил мои лёгкие полностью. Чушь, конечно. Но так легче представляется, как я умру. Я тушу сигарету о камень, стоящий совсем рядом. Почему-то кажется, что большой глаз треугольника смотрит с укором. Я показываю каменному Биллу язык и смеюсь с самой себя. Пришла сюда. Зачем? Надеялась, что он, как это бывает в сказках, очнётся от моей необъятной любви? А любовь ли это.? Я замираю. Затем, осмелев, двигаюсь ближе к статуе. — Любовь ли?.. — эхом отзывается мой голос. — Знаешь, — неловко начинаю, заправив прядь за ухо. — Наверное, всё-таки нелюбовь. А забыть всё, что было без нами не в моих силах. Так хочется удалить эти воспоминания. Но ты понимал меня, как никто другой. С тобой не надо было улыбаться так натянуто, как с другими. Улыбка — маска. А ты был тем, кто видел меня без неё. И тебе нравилась та я. Верно.? — двигаюсь ещё ближе и осторожно глажу глаз по краю. — Все видят во мне дурашливую девчонку, немного эгоистку, немного лицемерку, но ты-то видел другую меня, — совсем осмелев, я утыкаюсь лбом в область выше глаза. — Ты как-то мне сказал, что я буду счастливой, когда вырасту. Помнишь? Нет? Я помню. Но я выросла. Счастливой я не стала. Лишь поняла, что не все детские мечты исполняются и не всегда люди действительно говорят правду. Я выросла и… всё. Всё, никаких фантазий, никакого веселья. Одни проблемы, серость, мрак. Возможно, это со мной что-то не то? Ну неужели даже в этом ты солгал мне, Билл. По щекам не катятся слёзы, но плакать хочется. Плечи дрожат. Я хватаюсь за руки Билла, чтобы не упасть, и в конце концов просто прислоняюсь к статуе, развернувшись. Руки шарят по карманам, достают ещё одну сигарету, судорожно пытаются щёлкнуть зажигалкой. Ничего не получается. Пачка сигарет и зажигалка падают на сырую землю. Мои губы тоже начинают дрожать, и я, не сдержавшись, всё-таки реву, опустив голову. Почему-то хочется, чтобы сейчас лакированные туфли наступили на пачку, сломали бесполезную зажигалку, а я, подняв голову, увидела знакомое лицо. Билл бы отругал меня за медленное самоубийство и, присев на корточки, вытер бы слёзы. Нет. Пора отвыкать фантазировать. Порой фантазия только делает больно. Нет смысла сидеть здесь, ждать, что камень треснет. Я ждала столько лет. И сколько бы не прошло ещё, я буду ждать. Пускай это не любовь. Я знаю, это нечто большее. То, ради чего стоит вытирать слёзы и идти дальше. Жить. И пытаться отыскать ключ к его свободе.        С того моего необдуманного визита прошёл примерно месяц. Дни летели, словно птицы, которых Стэн прогонял с крыши. Я жила в хижине. Дядя Стэн ворчал, но я знаю, что именно он ждал меня больше всего. Пожалуй, это второй человек (Билл ведь не человек, что это я?), который понимал меня. Он был тем, кто сказал, что ребёнком можно оставаться и в преклонном возрасте. Форд пропадал в лаборатории, а я искала. Искала какие-нибудь записи. Хоть что-нибудь. Я не верила, что в ту битву было утеряно всё. Мои поиски не увенчались успехом. Я бы сдалась. Забросила бы всё и вернулась в город. Но Билл мне был нужен. И я не сдавалась. Просить о помощи кого-то из дядей я не осмелилась. Уверена, что Диппер уже говорил им о том портрете. Так появится много ненужных мне подозрений. Я встретилась с Пасификой. Она почти не изменилась. Правда, теперь она уважает чужой труд, да и сама работает. Но по-прежнему капризна и своенравна. Мы гуляли по Гравити Фолз, она что-то говорила о трендах этого лета. Честно, я почти не слушала. Я люблю моду и всё, что с ней связано, но я никогда не говорила, что хочу ей следовать. Надо бы сказать так — я хотела бы стать той, кто её меняет и придумывает. Мы долго ходили по лесу, о чём-то разговаривали. На удивление наш разговор клеился более, чем удачно. Это радовало. До того момента, пока не я достала сигареты и зажигалку. Дяди отнеслись к моей зависимости нейтрально, Диппер хоть и ругался, но понимал, что это бессмысленно. А Пасифика смотрела с таким ужасом, таким презрением, что где-то в горле встал комок. — Что? — резче, чем следовало спросила я и демонстративно щёлкнула зажигалкой. Сигарета начала тлеть. — Ты изменилась, — это всё, что говорит Пасифика. Мне почему-то становится стыдно, хотя людям свойственно меняться и в этом нет ничего постыдного. Жизнь — это не пьеса, в которой у каждого актёра своя роль. Люди живые. И могут примерять разные обличия, разные роли. Это нормально. — Разве ж это плохо? — пожимаю плечами. В лесу прохладно. Говорят, что настал сезон клещей. Даже не знаю, зачем мы сюда поплелись. Но я предусмотрительно надела более-менее тёплую толстовку. — Нет, — Пасифика отводит взгляд. — Просто я привыкла видеть тебя такой… таким ребёнком. — Может потому, что мы и были детьми? — я тушу сигарету о ствол дерева и поднимаю голову к небу. Сегодня не очень ясно. Облака преспокойно разгуливают по небу. Пасифика молчит. Неловкое молчание, повисшее между ними, совсем не тяготит меня. Отнюдь — даёт мыслям собраться. Листва шелестит и хочется остаться здесь навсегда. — Знаешь, — Пасифика всё-таки разрывает эту тишину. Я не против. Я сажусь рядом с ней на старое бревно и приготавливаюсь слушать. — Гидеон очень часто вспоминал о тебе. Он стал другим. Я усмехаюсь. — Возможно, я даже соизволю с ним встретиться. Пасифика передёргивает плечами, и я понимаю, что разговор постепенно становится ей неприятным. Мы возвращаемся в город, по домам. Она, кстати говоря, купила вполне милый домик. Я проводила её и, всунув наушники в уши и включив что-то наивно-весёлое, пошла до хижины. Там я выяснила, что всё-таки подцепила парочку клещей. Слава богу, Форд был рядом и быстро меня от них избавил.        Подкрадывается июль. Я по-прежнему не нашла ни одной зацепки. Иногда я сажусь в угол чердака и, обняв колени руками, закрываю глаза. Я представляю, что снова есть Свитербург, в который я могу спрятаться от всех разочарований. Я не теряю надежду, что всё-таки снова Его увижу. Не теряю… Но как же хочется опустить руки, сдаться, бросить всё. Уехать домой, найти какого-нибудь паренька и выйти за него замуж, пусть и не по любви. Быть самой обычной среднестатической женщиной Америки. Ведь всегда есть стиратель памяти… нет! Я одёргиваю себя.        Очередной вечер в Гравити Фолз, не принёсший мне никаких изменений, подкрадывался к концу, чтобы смениться ночью. В моих руках — небольшой ноутбук, чашка горячего шоколада и скетчбук на случай, если вдруг придёт вдохновение — знаете, в Гравити Фолз безумно красивые и эстетичные закаты. В них смешаны такие краски, в каких я раньше всегда видела мир. А небо… Небо окрашивается в рыжеватые и золотистык оттенки, как тропинки осенью. Мне, как начинающему художнику, это чертовски интересно. А уж про увлечение дизайном вообще молчу… Столько идей могут появиться при взгляде на закаты в этом городе. Хотя на этот навес я вылезла в первую очередь ради мыслей. Мои мысли хаотичны и мечутся от одного до другого, как порой мечется охотник, не зная, за каким из двух зайцев ему погнаться. Моих зайцев, к сожалению, больше. Но все мои мысли всегда возвращаются к одному — к нему. К Биллу. К тому, ради кого я в общем-то ещё жива. Ведь в конце концов… зачем ценить жизнь, когда нет людей, с которыми ты чувствуешь себя свободно. Но пока есть надежда, и я собираюсь держаться за неё до последнего. Я медленно отпиваю из кружки, наблюдая, как солнце уходит за горизонт, постепенно бледнее и позволяя тьме захватить всё больше площади. Прекрасно. Я открываю ноутбук. Читаю почту, — в принципе, пишет мне только Дип-Доп и всякие спамеры, — листаю соцсети, глядя на счастливые лица своих бывших одноклассниц и однокурсниц, усмехаюсь, видя эти до скрипа зубов ванильные фразочки. Может быть, я завидую.? Им можно жить, как обычным людям, а я себе это, после всего прожившего, не могу позволить… Да и вообще… Вряд ли найдётся хоть один мужчина, который хоть чем-то сможет напомнит мне этот чёртов треугольник. Какао остывает, но противнее от этого не становится. На бескрайне сапфировом небе проявляются маленькие звёздочки-алмазы. Невольно вспоминается его прозвище: «Звезда» и в душе появляется смешанное чувство боли и тягучей радости. Я поднимаю голову. Небрежно сделанный пучок волос рассыпается волной по моей спине, и снова накатывает воспоминание, как я заплетала его длинные волосы. Плакать. Хочется плакать. В глаза бросается одна вещь, и я почти вскакиваю, чуть не роняя кружку. Аккуратно убираю её в комнату через окошечко и снова смотрю туда, на небо. Я никогда не была сильна в созвездиях (знала лишь одно — Ковш Большой медведицы), но мне кажется… Я открываю поиск и вбиваю дрожащими пальцами: «Созвездие Треугольник». Такое созвездие действительно существует. Я даже немного расстроилась. Выдало не очень много информации, но из этого стало ясно — из нашего городка её не увидеть. Я подняла скетчбук и на скорую руку стала перерисовать положение треугольника, направление вершины относительно других звёзд. Я еле уговорила себя лечь спать. Сердце в груди колотилось на удивление спокойно, если смотреть, что меня трясло. Если это послание Билла… если… я провалилась в беспокойную дрёму. Этой ночью меня мучают кошмары. Я даже рада им. Кошмары всегда были предвестниками Билла. Я сижу на том же месте, где мы встречались с ним когда-то много лет назад. Голова опущена. На песке нарисован треугольник. И я знаю, что сейчас произойдёт. Знаю, поэтому бегу дальше. Тут и там на деревьях висят трупы моих родственников, слишком неестественно натянутые на ветки, и всё кричат, кричат: «Предательница!» Я закрываю уши и бегу. И снова мне трудно дышать. А тебя нет рядом. Твоё дыхание будто за моей спиной, но всё же не со мной. Ты мой кислород, Билл… Лучи солнца светят мне прямо в глаза. Я вся в поту, но зато мне впервые хочется вставать и идти. Кряхтя, всё-таки спускаюсь с кровати и еле как доползаю до ванной, где появляется желание воткнуть щётку себе в горло. Я улыбаюсь этим глупым мыслям. А затем улыбаюсь, что скоро должна увидеть его… А потом просто улыбаюсь тому, что я улыбаюсь… Впервые за эти года так искренне. Моя голова предназначена для фантазии. В этом я убеждаюсь, когда я наскоро ем, а в мыслях уже обнимаюсь с ним, когда в складываю в сумку всё, что нужно, а внутри себя уже целую его в губы и плачу. Ладно, заплакать я и сейчас готова. Потому что знаю — фантазии причиняют боль. Что, если я всё это придумала себе? А этот треугольник лишь треугольник? Просто звёзды. И я ошиблась? Я чуть не оседаю на пол, но вспоминаю, что прадяди ещё рядом. Нет, нет, нет, нет, нет! Все эти года во мне жила надежда, и она не умрёт сейчас, когда я так близка к своей цели. — Куда собралась? — хриплый голос Стэна выводит меня из панической задумчивости. — В поход, с Пас, — он никогда не поймает меня на лжи, ведь ученик всегда превосходит своего учителя. Стэн чешет бедро и кивает, отпивая пиво из банки. Я укоризненно качаю головой, но сейчас нет времени, чтобы рассказывать прадяде о вреде пива в его возрасте, поэтому, чмокнув его в щеку, выбегаю из хижины. Он что-то кричит мне вслед о хлопаньи дверьми…       В лесу я позволяю себе отдышаться. Достаю листок с самодельной картой. Ну что, Мэйбл? Начинаем расследование? Не хватает Диппера с его мозгами. Мы же были близняшками-детективами. Изначально он не любил это прозвище… Я хмыкаю. И сейчас пошлёт, если кто-нибудь нас так назовёт. Всё-таки не одна я менялась эти годы. Если вершина треугольника указывает на запад, то туда и идти?.. Я сомневаюсь, но иду. Нет… Лес лишь сгущается, и я понимаю, что решение не столь простое как кажется. Если Хижина Чудес — это одна из вершин, то к какой из двух идти мне? На юг? Там ведь… тоже вроде ничего. Былая уверенность исчезает. Снова появляется желание всё бросить. Как же… как же. я нуждаюсь в Билле. Умираю без него. Медленно и верно. Где же он, где… Я верчу карту в разные стороны. В детстве я не сдавалась на таких пустяках, поэтому… Я невольно перевожу взгляд на измятую бумагу, а затем на небо. Треугольник находится ровно там же, где сейчас солнце. Я прикрываю глаза… так, так… Всё. Щёлкаю пальцами. Уже более уверенная я снова иду на запад, теперь чуть уворачиваясь на юг. Не нужно отмечать, какая на моём лице появилась улыбка, когда я увидела небольшую пещерку, старую и всю заросшую травой. Радуюсь тому, что прихватила небольшую лопату. Это получается легко и вот… в моих руках дневник. Ветхий, старый, его… «Моя маленькая девочка-звёздочка, если этот дневник в твоих руках, значит, я не захватил этот мир и позволил победить тебе (вам). А также это означает, что сейчас меня нет рядом с тобой, несмотря на все мои клятвы. Здесь ты найдёшь ответы на все твои вопросы. Если, конечно, ты захочешь узнать ответы» — гласит первая запись в его дневнике. Внутри сразу так тепло и весело. Теперь я знаю, что увижу его. Я прижимаю к груди эти записи, не обращая внимания на грязь, и всё улыбаюсь, как глупая девчонка. Я иду, Билл. Только подожди. Любовь — это надежда.