Жила-была ведьма

      На Лидии простая холщовая рубаха до пят, а шею оттягивает деревянный крест размером с ладонь. Верёвка, на которой он висит, чем-то пропитана и натирает шею, когда Лидия, с шумом втягивая сквозь зубы воздух, отворачивается от летящих в лицо брызг святой воды. Это бы, может быть, казалось ей смешным, не будь она привязана к столбу, стоящему посреди кострища. Волосы лезут ей в лицо, мешая разглядеть стоящих вокруг мужчин в плащах с капюшонами. Если бы хотя бы часть того, в чём её обвиняли, была правдой, она бы уже испепелила их взглядом, но она беспомощна. Липкий страх сдавливает внутренности, Лидия сжимает стянутые верёвками руки в кулаки и стискивает зубы.       Священник громко читает проповедь и настойчиво призывает Лидию покаяться в ведовстве, связях с женатыми мужчинами и насланных на их жён проклятиях.       — Покайся, грешница! – настаивает он, но Лидия молчит. – Аминь! – провозглашает священник, вскидывая руки, и ему вторит ещё десяток голосов.       Он наконец закрывает свою книгу, перематывает её кожаным шнурком и отдаёт подобострастно склонившемуся пареньку. Паренёк то и дело бросает на Лидию говорящие громче любых слов взгляды, и она ему улыбается.       Даже в свете факелов видно, как заливает его щёки краска.       — Огонь смоет твои грехи, ведьма! – грозит священник. – Молись, чтобы он отмыл твою чёрную душу добела!       Лидию бросает в жар, животный ужас сковывает всё тело, и она сжимает ослабевшие руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Она знает, как умирают ведьмы: чувствуют боль всех поколений, пока огонь выжигает старую душу, – но понятия не имеет, что будет с ней.       — Вы животные, – сквозь зубы выплёвывает она. – Вините в жестокости меня, не имея доказательств, и вершите самосуд. Я сгорю сейчас, а ваши души познают вечность в геенне огненной!       Священник взмахивает факелом у её лица, и она смеётся: низко, хрипло, надрывно. Тот отшатывается, а на лице паренька-помощника воцаряется выражение почти первобытного ужаса. А Лидия всё смеётся, и смеётся, и смеётся, и никак не может перестать.       — Кричи, ведьма, – зловеще произносит священник, склоняя факел.       — Ты не знаешь, о чём просишь, – раздельно говорит она.       — Кричи, – повторяет тот.       Сухой хворост под ногами занимается почти мгновенно. Сколько у Лидии есть времени, пока кожа не начнёт кипеть? Минута? Полминуты? Она откидывает голову, прислоняясь затылком к столбу, глубоко вдыхает и закрывает глаза.       «Кричи», – слышит шёпот и вздрагивает, не в силах понять, откуда он прозвучал.       «Кричи».       Священник молчит, лишь осеняет Лидию крестным знамением, и ему с радостью вторят остальные. Все, кроме одного: он стоит чуть в стороне, и капюшон полностью скрывает его лицо. Лидия понятия не имеет, кто он, но уверена, что это его голос она слышит.       От поднимающегося тепла костра рубаха липнет к телу, но она по-прежнему не чувствует обжигающего пламени.       «Кричи!» – звучит уже требованием, и она кричит.       Выражение удовлетворения на лице священника воцаряется на долю секунды, но почти сразу он затыкает уши, падая на колени вслед за остальными. Лидия кричит во всю мощь лёгких, забыв о том, что давала обещание не использовать свою силу против тех, кто слабее: сейчас слабее она. В свете костра она видит, как её судьи катаются по земле. Неведомая прежде сила пробуждается в ней: кажется, будто все предки соединились внутри неё и кричат, проклинают, подписывают приговор. Подол рубахи занимается, но Лидии всё равно. Она отомстила за свою смерть.       Она чувствует, как возносится, и умолкает – и тут же душа устремляется вниз, а потом у уха звучит:       — Спасибо.       Лидия в недоумении открывает глаза и оглядывается по сторонам. Она в лесу. Вдали между веток мерцает костёр, а напротив неё стоит самый страшный человек, которого она когда-либо видела. У него глаза мерцают алым, а руки и обожжённое лицо в крови. Металлический запах бьёт в ноздри, и Лидию мутит.       Он страшный человек, но не вызывает и капли того ужаса, который поселил в её душе священник.       — Они боролись за чистоту и не догадывались, что начать стоит с себя. Предатели и лицемеры есть везде, не так ли?       — Они убили мою семью, – отрывисто говорит он. Лидия никогда прежде не слышала такого голоса: ей кажется, будто он ровным рокотом поднимается из его груди. – Сожгли дом. Лишь племянник спасся чудом.       — Я убила их? – спокойно спрашивает она.       — Я убил, – поправляет он. – Как и каждого из тех, по кому ты кричала прежде.       — Так это тебе я обязана тем, что меня поймали? Ты же меня и спас, но...       — Это я тебе обязан, – перебивает он. – Я альфа. Мне есть, что тебе отдать.       Лидия слышала об альфах – волках, обладающих невероятной силой, пик которой приходится на полнолуние. Она переводит взгляд на небо, где едва-едва зародился месяц новой луны, и на её лице воцаряется улыбка.       — Я возьму всё, – говорит она, снова глядя ему в глаза. – До последней капли и последнего вздоха.       На рассвете Лидия, обнажённая, разглядывает раскинувшийся внизу город. В дымке тумана он выглядит мрачным, но не пугает: ей кажется, будто она вернулась домой. Словно души предков призвали её сюда.       — Добро пожаловать в Бэйкон-Хиллз, – произносит Питер из-за её плеча, и она вдыхает полной грудью. – Добро пожаловать домой.