Мертвые живые

— Ерунда какая, безобразие! — ругался Долохов вместо теплого приветствия и отчаянно жестикулировал, показывая не то на окно, не то на лежавшего на постели Анатоля, не то куда-то в потолок. — Я, значит, с ног сбился, так торопился сюда — и что застаю? Что я застаю, спрашивается? Анатоль медленно пожал плечом, не спуская с неожиданного гостя странно замутненных, неживых почти глаз. — Уму непостижимо! Я, значит, крутился как мог, раны зализывал, мать навестил, Георгиевский крест получить успел, пока ты здесь прохлаждался… а ну-ка, поднимайся! — Да ты совсем разум потерял что ли? — пробормотал Анатоль голосом, выдающим то, что ни с кем он не говорил уже очень давно, и все же какое-то подобие чувства — пусть хотя бы раздражения — отразилось на его лице. — Ну я же не совсем буквально говорю, — ничуть не смутился Долохов. — А очень даже фигурально. Да и буквально тоже… ну что ты пластом разлегся, присядь хотя бы, уж это ты можешь? Или лежа жалеть себя удобнее? Лицо Курагина исказилось гневом, однако же он сел почти послушно и даже спустил с кровати свою единственную теперь ногу. — Что тебе нужно от меня? — Как это, что мне нужно? Приехал проведать вот, а ты волком смотришь. Что, не ждал меня совсем? — Ждал, — пробормотал в ответ Анатоль, и лицо его снова стало пресным, ничего не выражающим. — Только я очень давно ждал. Так что уже и перестал. Можно считать, ты невовремя. — Да я не знал!.. — рявкнул в ответ Долохов, резко теряя напускное благодушие. — Не знал я, что ты жив! Все говорили — помер, когда тебе ногу оттяпали, не выдержал. А ты, оказывается, здесь прохлаждаешься! Хоть бы какую… — тут лицо Долохова странно вытянулась и будто смялось. — Хоть бы весточку какую прислал. — Откуда я мог подумать, что все кругом меня уже похоронили, — уже почти примирительно сказал Курагин, и вдруг у него вырвалось с неожиданной тоской: — Впрочем, чему тут особенно удивляться, если мои родственники и в самом деле похоронили меня; кто знает — может быть, они уже готовились к пышным похоронам, а тут незадача — я вернулся, да еще и калекой. И так от меня… никакой пользы семье не было, кроме долгов и всяких компрометирующих историй, а тут и подавно. Он с трудом перевел дух и оттер лоб ладонью, а Долохов тем временем присел перед ним, осторожно прикоснулся к бедру, кончавшемуся страшным нагромождением каких-то тряпок. — Хотел бы возразить, да нечем, — сказал он и вдруг качнулся вперед, схватил Анатоля под мышки — тот отбивался так яростно, будто все еще был на войне и сражался с противником. — Да брось, душа моя, брось, — бормотал Долохов, едва уворачиваясь от случайного кулака. — Нечего сидеть в четырех стенах. Плюнь на них всех, — он все-таки заставил его подняться на ногу, удержал и подставил плечо. — А ну-ка, давай выйдем отсюда. Хотя бы глоток свежего воздуха не помешает, — он двинулся, и Анатолю пришлось неловко подпрыгивать следом. — Да оставь ты, черт тебя… убирайся же, — он попытался оттолкнуть его — и тут же чуть не упал и неловко схватился снова, краснея от досады. — Ничего, краска тебе идет больше смертельной бледности, — произнес на это Долохов, немедленно все отметивший. — Понимаю — стыдно… да только нечего стыдиться, нечего. Я со всей душой к тебе. Кто еще, кроме меня, тебя заставит проснуться? Анатоль быстро посмотрел куда-то на лестницу, где, кажется, промелькнула и скрылась Элен, но ничего не сказал в ответ. — Со всей душой, — однако же передразнил он чуть позже. — Ты, предположим, всегда это повторял мне, и что же? Да и не только мне повторял. И никогда не делился ни краешком ее, — тем временем они уже вышли за порог, и нога Анатоля подогнулась — пришлось схватиться крепче Долохову за шею. — Так я не делиться… я отдать готов сейчас. Что это? Никак воздух подействовал? Сколько же ты просидел там взаперти? — Так все время и просидел. Пока ты дела свои обделывал. Пока Георгиевский крест получал. Я ни разу из комнаты-то не вышел… Лежал там, как мертвый, только сейчас кажется, что все-таки еще жив. — Да и мне кажется ровно то же самое, — подтвердил Долохов. — Ведь я уже сказал, что думал, будто ты скончался… И ты прости, что ворвался к тебе с глупостями, просто страх меня охватил, словно ты и в самом деле уже на тот свет готовился. — А я и готовился, — подтвердил Курагин. — Все жалел, что тогда ноги не протянул, — он посмотрел вниз, туда, где одной из ног недоставало, и усмехнулся жалкому каламбуру. — Ничего, теперь уже не протянешь. Ты еще и на лошади скакать будешь, — Анатоль посмотрел на него, как на буйнопомешанного, но Долохов только рассмеялся в ответ: — Будешь, будешь. Зачем тебе нога для этого? Будем с тобой скакать от рассвета до заката. — Ты же теперь герой войны. Неужто тебе делать нечего, кроме как со мной разъезжать? — А вот и ничего. Совершенно нечего, знаешь ли. — Да что с тобой? — Курагин смотрел на него, словно впервые видел. — Тебя контузило, может быть? Ты поэтому такой странный? — Кто знает, — рассеянно отозвался Долохов. — Только какая разница?.. Эй! — позвал он какого-то оборванца, проходившего по двору. — Оседлай-ка нам пару лошадей! — Погоди ты… что творишь? — прошипел Анатоль, цепляясь за его руки. — Я не могу сейчас… не могу. Оставь в покое!.. — Нет уж, ни за что, — он поцеловал его в лоб, затем в шею. — Нас увидят. — И что? Пусть видят. Им до тебя никакого дела не было столько дней, а тут вдруг — обеспокоятся. Пошли они все к черту, — Долохов, кажется, специально повысил голос на последних словах. Курагин схватился за него крепче, опустил вдруг голову и мелко задрожал, укрывая лицо. — Ничего, ничего, — повторял Фёдор, ставший вдруг странно нежным, почти кротким, все понимающим. — Это ничего. Ты небось и не плакал больше с тех пор, как ноги лишился. Только я плакал, — и это признание показалось вдруг таким горьким, что Анатоль, не сдерживаясь уже, всхлипнул громче. — А теперь, стало быть, наоборот. Но это ненадолго, ненадолго. К ним уже подводили двух лошадей.