О причастности к чувству любви

polnalyubvi — берег

      Ты всегда смотришь на него словно бы издалека, про себя отмечая каждую мелочь, что для любого прохожего может казаться совершенной обыденностью, но для тебя являет собой удивительность. Издалека — потому что уверен: если сделать пару шагов назад, то откроется лучший обзор на столь дорогой сердцу образ; а ещё — что уж врать — то не будет жечь так больно, как бывает порой. Разжигать внутри тебя что-то такое, что кажется совершенно немедленным, пламенем ослепительной искренности, где в одном котле человеческой тайны души смешались и удивительность, и мягкость улыбок, и волос шоколад и кофеин выразительных глаз. Умел бы — рисовал до бесконечного, верно же, да?       Но не умеешь.       Можешь только смотреть и ощущать внутри себя тяжёлый жгучий ком первой подростковой влюблённости, которая перерастает в привязанность крепкую и нерушимую: становится чем-то таким, что разбивает тебя на миллионы осколков, но при этом чудеснейшим образом будто склеивает каждый день заново, заставляя испытывать сотню эмоций столь сильных, что будто отдаётся в ладонях вибрацией.       — Ты такое солнце, Чонгук, — а у тебя от таких простых и искренних слов мысли — раз! — в полнейший разлёт, и не подобрать ответа, не сформулировать так, чтобы не обжечь его своим чувством, которое обуяло рассудок и никак позиций своих не сдаёт. В тебе каждый раз при виде его широких квадратных улыбок разворачиваются настоящие войны, что переворачивают с ног на голову весь внутренний мир и разрывают сердце в кровавые клочья. Но в каждой такой войне есть особенность: любой из этих глупых клочков от звуков его низкого смеха оборачивается красивым и нежным цветком, по итогу тебе горло щекочет невысказанностью.       Он не виноват, что ты смотришь на него совершенно не так, как на других. Или как те другие смотрят на него самого: то, что они видят, когда окидывают взглядом того, из-за кого твоё сердце выстукивает острый прерывистый ритм, обычно характеризуется пресловутым «тот красивейший юноша». Нет-нет, разумеется, солнце, для тебя внешне он тоже самый прекрасный во всех смыслах этого слова: ты каждую улыбку ловишь его, греешь сердце звуками тихого низкого смеха и немного, бывает, зажатым спектром эмоций в особо хмурые дни. Хмурые для тебя — он такие зовёт просто сложными, не унывая и всегда игриво подмигивая: мол, смотри, мелкий, как нужно учиться жить в комфорте с собой и никогда, ни за что не сдаваться.       А тебе шестнадцать всего.       У тебя каждый день — борьба за то, кем ты являешься, просто она не открывается постороннему глазу. Каждый час ты во вдохах и выдохах взвешиваешь своё «так нельзя» и «по-другому у меня не получается», и спросить ведь даже не у кого: друзей-то у тебя достаточно много, но только один — тот, что с детства рядом и старше всего на два года — поймёт тебя полностью и даже лучше, чем ты сам себя понимаешь.       Загвоздка лишь в том, что говорить с ним о нём же — это не самая лучшая тактика. И поэтому ты у него молча учишься называть хмурые дни просто сложными и стараешься сделать так, чтобы его солнце для тебя никогда не потухло, ведь если Ким Тэхён — самая яркая звезда на твоём тернистом пути самопознания — потухнет когда-то, то тебе кажется, что весь мир рухнет разом.       А потому только и можешь, что ловить очень внимательно да нанизывать на леску те самые бусы, что перебираешь ночами, когда не можешь заснуть и только смотришь в потолок, прощупывая изнутри свою душу в попытке найти пару прорех:       — Ты очень красивый, Чонгук.       — Ты очень талантлив.       — Ты способен на большее. Куда большее, чем сам можешь представить.       — Я верю, Чонгук, что ты обязательно справишься с этим. Со всем справишься, ты понимаешь? Веришь себе? Нет? Тогда мне верь, идёт?       Хён обволакивает. В себе растворяет тебя целиком, и ты даже не знаешь, что тебе с собой таким делать: словно маленький птенчик с большими глазами, в которых подростковой любовью плещутся наивность с невинностью, ты погружаешься в ловушку того, что общественность называет неправильным. Возможно, порочным, возможно, до ужаса грешным — у тебя мама верующая, но ты к религии пока не пришёл (и, может быть, никогда не придёшь, кто ж тебя знает), однако ты мало слышал о том, как там, в Церкви, относятся к тем, кто любит своего лучшего друга.       В свои шестнадцать ты понимаешь, что тебе абсолютно плевать. Будь он девчонкой или же парнем, старше или же младше, будь Тэхён кем угодно и сколько бы лет ему ни было, ты почему-то уверен, что так или иначе бы его полюбил, обязательно встретив. Что считал бы тёмные локоны огромнейшей ценностью, каждую улыбку широкую обязательно бы у сердца хранил, а любое касание бы тебя обжигало всенепременно.       Но не сильнее, чем:       — Люблю тебя, — и улыбается, а у тебя сердце всмятку. Ты и без того стараешься в то, что будет удобоваримым для общества, а он просто берёт — и в один день говорит такую важность так просто, будто это не значит для него совсем ничего, а ты и рад, что глаза оленьи, испуганные, скрыты за упавшей на глаза чёрной чёлкой: наклонился, чтобы натянуть носок в его пропахшей острым рамёном комнате, что залита ярким полуденным солнцем. Или тэхёновой аурой — для тебя это синонимы, ты разницы глазами не видишь, сердцем не чувствуешь.       Но ощущаешь: он хмурится, стоит тебе крупно вздрогнуть от таких заявлений, и замереть испуганным зайцем. Потому что пронзило — заложено в интонациях низких что-то такое, чего раньше никогда не случалось. Не слышалось, не откликалось в сердце такой острой чувственностью.       — Что?.. — хрипло. Это твой голос, солнышко, не пугайся только: просто тебе интонации сейчас неподвластны, а контроль безвозвратно упущен. И руки холодные резко, пальцы дрожат: все цветы разом подняли по лепестку, встали на стрёме, щекочут уже не только горло, но и внизу живота острым чувством волнения: щёки горячие, наверняка до ужаса красные, жаль, что за чёлкой не скрыть.       — Я сказал, — он тоже неловкий: не смотришь, но сердце подсказывает, что отводит глаза и губы жует, как всегда поступает, когда сильно волнуется, — что люблю тебя.       — Любишь? — ты глупый? нет, солнце не глупый, просто всё ещё кажется, будто ослышался. И, повернув голову, наконец-таки видишь румянец на его смуглых скулах и в пол взгляд кофейного цвета. Ты на него смотришь, ребёнок, и думаешь, что тебе удаётся скрыть глубокое чувство на дне своих глаз, ведь сейчас, в эту секунду, ощущается вдруг, что вот-вот всё решится в спальне с аурой золота и оттенком ярких лучей.       — Люблю, — отвечает Тэхён, с тобой взглядами, наконец, пересекаясь.       И, знаешь, малыш, это такая милая глупость: ты его так остро чувствуешь все годы вашей с ним дружбы, всегда все знаки невербальные распознаёшь уже даже, кажется, на клеточном уровне, а только сейчас вдруг в полной мере осознаёшь, понимаешь, столкнувшись глазами.       — Как друга?       Ты его любишь в шестнадцать всем своим сердцем, но даже представить не можешь, с какой пылкой чуткостью он ловит каждую искру в твоём взгляде — каждую из совокупности тех, что с тлеющим отзвуком слова на «л». Давно же тебя, дурака, распознал, да всё решимости не было: видел, как мучился ты, думая о том, что для тебя правильно, а что — совсем нет, вот и молчал, мягко подталкивая и ни на чём не настаивая.       — Нет, не как друга, — отвечает спокойно, но голос немного дрожит. — И знаю, что ты меня так же.       Да.       Да, кажется, так.       Ты его — так же. Как и он тебя, получается.       Да?       Да, кажется, так. Осознать бы ещё, потому что воздух из лёгких выбило разом, а вдохнуть всё никак цветы не дают: буйствуют красками где-то внутри, не позволяют до конца осознать, а голова такая лёгкая-лёгкая. Совсем, как улыбка на его полных губах, когда он на кровати ближе подсаживается, чтобы мягко убрать с твоих глаз глупую чёлку, что так неуместна, и повторяет:       — Я люблю тебя, Чон Чонгук. Можно я тебя поцелую?       Да.       Да, пожалуйста, ну, разумеется.       Целуй, Ким Тэхён, сколько влезет, Чон Чонгук никогда против такого не будет.       — Можно, — шепчешь, вспомнив, как это вообще — говорить. И в момент, когда он мягко и бережно накрывает твои губы своими, отдаёшь всего себя ощущениям, ведь у тебя это всё настолько впервые, да ещё и, чёрт возьми, с ним — с ним, понимаешь?! — что мысли, да, снова бабочки. Разлетаются кто куда, только успевай ловить яркие вспышки разноцветных, таких хрупких крыльев.       Так что, да, хён.       Целуй так долго, как хочешь.       Ведь несмотря на то, что общество считает неправильным, рядом с тобой один Чон Чонгук почему-то всегда ощущает себя причастным к чему-то такому, за что запрещено осуждать кому бы то ни было.       Ах, да, точно. Причастным к чувству безграничной первой любви, о которой стоит робко надеяться, что будет навсегда и единственной. А любовь нельзя марать пересудами.