Последние две цифры номера 71

      Алкоголь — это зло?       Бесспорно! Алкоголь — зло. А если это зло улыбается тебе такой искренней нежной улыбкой? Что если этот янтарный односолодовый напиток играет в бликах его чёртовых глаз. Он временами невыносим в своей вредности и доводит практически до истерики. Ругаться до хрипоты в горле, до покрасневших глаз из-за бесконечного потока слёз, до порезов на стопах из-за горы разбитых тарелок. Если сначала, практически пять лет назад, я пыталась покупать новую красивую посуду, то сейчас всё сводится к лаконичной белой классике. Нет смысла ездить и выбирать дорогое, если стабильно раз в месяц она будет разбита либо мной, либо им.       А мириться? Мне иногда кажется, что он ругается только ради остроты ощущений, когда мы миримся.       Думаю, только ленивый ему не сказал, что я ему не пара. Что у меня миллион ебучих вредных привычек. Перечислить? Я матерюсь, временами хуже, чем сапожник, много курю, как правило, это крепкий парламент, а и иногда выпиваю. Но только один единственный напиток — это виски. Как цвет его глаз.       Вот стою сейчас в коридоре нашей квартиры и тишина. Просто всё пусто. Хотя сейчас поздний вечер субботы и он должен быть дома. Должен выйти из кухни — гостиной, в которой сидел и смотрел, скорее всего, новости. Пил свой любимый чай с мятой и молочным печеньем. Ещё он ненавидит включать верхний свет, но торшеры по углам включены круглосуточно.       Вернёмся.       Он вышел встречать меня в коридор, такой родной, такой сумасшедше любимый. Одет как всегда в два мешка, один из них домашние полосатые штаны, а второй футболка с идиотским рисунком. Руки в карманах, лицо хмурит и старательно делает вид, что сердится из-за моей работы в выходные. Брови сводит. Смешной. Но по глазам вижу, что не настроен сегодня ругаться. Скучал. Негромко вздохнёт и подойдёт помогать снимать пальто. А как с верхней одеждой будет покончено, обнимет. Так крепко, нежно, тепло. Прижмёт к себе, пробурчит, что-то про запах сигарет. Одной рукой вдавит в себя за талию, а вторую запустит в волосы. С невыносимым желанием поцелует, сомнёт губы напором. Будет колоться усами и бородой по шее. Сил сопротивляться уже нет. А его руки вездесущи, уже под моей кофтой гладят спину, оставляя кожу пылать от прикосновений. Я целую его в ответ, мешающая футболка уже валяется на полу. Изначально едва слышимые вздохи переходят на полноценные стоны. Дыхание безнадёжно сбито. Он резко подхватывает меня за бёдра и сажает на тумбочку, которая так удобно стоит в коридоре и так удобно подходит по росту. Его руки на бёдрах, одежда будто расплавилась на нас. У нас её осталось очень мало, моё бельё, да его боксеры. Страсть накрывает нас как цунами.       Моё дыхание сбито, едва стою в тёмном коридоре. Впереди погружённая во мрак и гробовую тишину квартира. Лишь моё дыхание. Тумбочка стоит на прежнем месте. На ней его связка ключей, парфюм и бумажник. В воздухе ещё тянется тонкий шлейф его запаха. Того самого родного. Того самого когда обнимаешь человека и вдыхаешь в себя его частичку. На вешалке его джинсовая куртка с тканевым капюшоном, парочка его обожаемых балахонов, а внизу кроссовки. Без вывертов, классические белые. Но его дома нет. В кармане звякает телефон.       — Слушаю...       — Ты доехала до дома?       — Да можешь не переживать. Сегодня даже в КБ не заходила.       — Неужели, наконец, услышала мои просьбы и перестала себя убивать?       — Скорее… Уже добила… А в виски больше нет смысла…       — Ясь, я понимаю, что тебе сложно и страшно. Вы вместе прожили шесть лет. Но жизнь не кончается. Ты же помнишь, что он сказал…       — ХВАТИТ! Я помню, что он говорил Дим. Помню каждую ебаную интонацию и букву. У меня эти слова на веках выжжены. В мозг вбиты посм…       — Не надо говорить это слово. Ты помнишь, что психиатр говорил. Хочешь, я приеду?       — Не надо… Прости. Я сейчас выпью чая и пойду спать.       — Ясения если почувствуешь, что совсем плохо позвони, пожалуйста. Я приеду сразу.       — Хорошо Дим. Но я думаю, справлюсь.       Скидывая звонок, понимаю, что нихуя я не справлюсь. Сжимая в руках телефон стараюсь не смотреть на заставку. Там наша фотография. Не помню, какое это было мероприятие. Но он тогда сказал смешные слова:

«Давай я так посмотрю на тебя, чтоб тебе все завидовали!».

      Его голос практически звучит в голове. Прошёл ведь год? Или больше? Я запуталась в датах. Всё же смотрю на экран телефона 29 октября 2021 года. Прошло два с половиной года. Уже…       Пальцы совершенно не слушаются мозга и скидывают блок, FaceTime давно перестал меня узнавать из-за синяков под глазами. Лишь слежу глазами за манипуляциями пальцев, открывается телефонная книга. Я ему не звонила уже около трёх месяцев. Психиатр называла это плато.       Наизусть помню его номер. Тыкаю на звонок и уже хватаю телефон двумя руками, остервенело, прижимая его к уху.

Гудок 1.

Гудок 2.

Гудок 3.

      Сердце стучит с такой силой, что ломает рёбра. Воздуха не хватает. В животе рождается спазм, заставляющий упасть на колени и сложиться пополам. Утыкаясь в собственные колени.

Гудок 4.

Гудок 5.

Гудок 6.

      За всё — то время я досконально изучила все возможные и невозможные тональности гудков, которых всегда семь. Затем его голос, вырывающий всю нервную систему наживую. Выворачивающий меня наизнанку. Обнажающий сердце.

Гудок 7.

«Здравствуйте. Оставьте своё сообщение после сигнала. По работе звонить менеджеру. Яська если это ты то, скорее всего ты знаешь, что я занят на съёмках и перезвоню»

*Звуковой сигнал начала записи*

      Едва дышу после звукового сигнала, в горле лишь хрип. Меня всю трясёт, а по щекам текут водопады непрошеных слёз. Мои всхлипы записываются добрых пятнадцать секунд.       — Да любимый — это я… Ты сейчас и правда наверное на съёмках… А я как истеричка названиваю тебе… — вновь горло сдавливает словами, — Я очень скучаю без тебя… Не могу, мне больно… Представляешь прошло два с половиной года, а оно так и не отболело. Психиатр сказала, что я хорошо справляюсь и… Любимый… Я не вывожу…       Невольно срываюсь на дикий, практически животный ор. Кричу так, что соседи, скорее всего уже набирают номер Димы и говорят об очередном припадке. Ору, раздирая горло в кровь, захлёбываюсь криком и болью. Воздух из лёгких стремительно кончается, а рот наполняется металлическим вкусом. Ещё один вдох, но это не крик, а вой пропитанный болью. Едва дыша, скулю в телефон. Будь он ты рядом, этого бы не происходило. Но именно в ту ночь, когда ты ехал забирать меня из офиса пьяный урод выехал на встречку. А тебя не спасло хвалёное немецкое качество машины, не спасли подушки безопасности, не спасли сотрудники МЧС, которые выковыривали твоё переломанное, но ещё живое тело, из груды металла, не спасли и врачи-реаниматологи, делавшие всё, чтобы ты выжил. Но по их словам после подобных аварий выживает один из десяти. И ты не стал тем одним.       Меня к тебе привёз Дима, узнавший об этом первый. Ты был практически белый, сливался с простынями, некогда бронзовый оттенок кожи был в кровавых подтёках, ссадинах, ушибах, синяках, рваных ранах, швах, открытых и нет переломах. Тебя словно мумию замотали в миллиард бинтов. Дима держал меня крепко, хотя ему самому было плохо. Из тебя торчало сумасшедшее число трубок и проводов. Ебучий монитор страшно бесил своим мерным и безразличным пиканьем. Ты тогда сказал, сильно хрипя, понимая, что через несколько секунд умрёшь:

«Ясенька, люблю… Живи без мен...»

      Это всё, что ты успел. Монитор безразлично обозначил время смерти горизонтальной линией и беспрерывным писком.       И сейчас лёжа на полу в коридоре нашей квартиры я утопаю в любви к тебе и нескончаемом потоке боли из-за тебя.       — Серёж…я тоже тебя люблю…Живу...