Самая умная, но не самая сильная

Heaven — FINNEAS       Зима. Беспощадная, пронизывающая своим холодом до костей зима. Снег валит хлопьями, погружая все живое в такой девственно-белый и блестящий гроб. Звёзды с неба светят холодным светом, а Луна и вовсе скрыта под слоем неприветливых туч. Эта ночь почти ничем не отличается от всех остальных зимних ночей. Почти…       Этой ночью ржавая калитка снова издала неприятный скрипящий звук, поэтому заснувшие на дереве вороны встрепенулись, громко каркнули, извещая всех о новом посетителе, и скрылись в ночной мгле. Свежий снег, лежащий на тропинке, громко хрустел, нарушая всю эту гробовую тишину. Повсюду было множество квадратных, овальных и круглых теней, где-то виднелись шипы оград, но его это никак не пугало. Свою дорогу он знал наизусть. Мог найти даже с закрытыми глазами. Бывал здесь слишком часто.       А вот и оно. Самое простое белое надгробие. Нет никаких ограждений с шипами, никаких калиток, ничего. Только белое надгробие и надпись:

Гермиона Джин Грейнджер 19.09.1979 — 19.01.1999

      Иногда он ненавидел себя за то, что умел читать. Знал, что значат эти цифры и буквы, какой смысл они несут. Ведь на этом белом мраморе двигалось лицо улыбающейся девушки, чьи непослушные кудряшки обрамляли все лицо и заполняли половину пространства, чьи ямочки на щеках так отчётливо было видно в момент искренней улыбки, чьи глаза горели самым настоящим пламенем, затмевая все плохое, а затем просто испепеляя это, чей взгляд вселял надежду на лучшую жизнь… вселял во всех, но только не в неё.       Он усмехнулся. Ну да, конечно. Синдром спасателя. Как только кто-то пискнул с нотками разочарования, она уже тут как тут. С полным набором поддержки, отличных советов и обещаниями помочь во всем.       — Так почему же ты себе не помогла, Грейнджер? — он устал. Устал жить в мире без неё, без её задорного смеха, нравоучительного тона, строгого взгляда и желания знать все. С этого мира стёрли все краски. Сначала пропала она, а потом и все, что могло продлить его надежду на лучшее в глубине его души.       — Мерлин, как я устал. — Малфой сел на корточки и стёр слой снега с ее лица. Она мило улыбнулась ему и наклонила голову в знак благодарности. Но вот ему не нужна такая благодарность. Нахер она ему не сдалась.       Возле ее шеи лег небольшой букет голубых тюльпанов. Портрет направил свой взгляд вниз, посмотрев на восемь свежих, издающих от себя большое количество тепла и уюта тюльпанов, а потом перевёл удивлённый взгляд на Малфоя. Он ничего не сказал. Он вообще не хотел смотреть на неё. Ну кто додумался на ее могиле устанавливать колдографию? Ведь и так больнее некуда…       — Зачем?! — крик был в пустоту. В кромешную, всепоглощающую пустоту, которая отбирала все, ничего не давая взамен. Хотелось лупить по этому чистому мрамору до крови, чтобы на руках и на камне остались видимые следы боли, чтобы не чувствовать множество сочувственных взглядов, не слышать успокаивающих слов. Они ему не нужны. Они ничем не помогут. Они не вернут ее. Но он не хотел пугать ее.       Раздался тихий хлопок. Ноги больше не выдержали. Он просто сел на снег, наплевав на свое здоровье, на свои дела, на все. А потом раздался еле слышный всхлип. В немного промятом снегу появилась небольшая ямочка от горячей слезы. Такой соленой и горькой одновременно. В ней было собрано всё: боль и отчаяние. В ней была вся кровь, что вытекла из этой раны. Раны, которая будет кровоточить еще очень долгое время.       — Ты… ты ведь обещала… обещала черт возьми!       Удар. О снег. Затем еще один и ещё, и ещё, и ещё. Пока снег не утрамбовался до такой степени, что от ударов появились синяки. Удар. Удар. Удар!       — За что?! — а потом громкий крик отчаяния и плач. Раздирающие душу всхлипы, которые пытаются вытеснить всю боль из души. Но это невозможно. Малфой проклят на боль. Только это чувство никогда его не покинет. Именно боль с ним и в горе, и в радость, и до конца его дней… кричать на холоде не самая хорошая идея, а курить — так вообще ужасная.       Но ему плевать. Ловким движением руки он достаёт чуть помятую пачку сигарет, от которой веет черникой, и губами прихватывает одну из немногочисленных сигарет. Палочкой поджигает её и выдыхает пар изо рта вместе с дымом. Плохо. Ему все равно плохо. Ничего не помогает. Еще одна затяжка, больше предыдущей. По телу проходит дрожь, и больше ничего. Боль все там же. Еще одна затяжка. Голова становится тяжелее, вокруг все плывет. Хочется лечь. И он ложится. Рядом с надгробием. Глядя на звёздное, но безлунное небо. Еще одна затяжка.       Упс.       Уже и половины сигареты нет, а боль только растёт, потому что этот гребанный черничный вкус только подливает масла в огонь. Пепел летит на пальто, оставляя прожоги. Но так плевать на это. Мерлин, это такие мелочи.       — Ты стащил мои сигареты из гроба? — хах, опять галлюцинации. Бред. Мозг от никотина начинает воспроизводить всякую дребедень.       — Нет блять, Поттер их стащил. Так, давай я поваляюсь, а ты — галлюцинация, просто свалишь из моей башки. Как видишь, у меня нет настроения общаться.       — Но ведь ты приносишь восемь голубых тюльпанов, когда тебе плохо…       Стоп.       На такое его мозг просто не может быть способен. Бред какой-то. Малфой тут же открывает глаза и подрывается с места. По телу моментально проходит неприятная волна холода. Ну конечно, лежал на снегу минут десять. Он оглядывается вокруг и видит ее. Маленькую, стройную, с буйными кудряшками и в белом платье… в том самом, мать твою, белом платье, в котором ее похоронили. Нет, для его заторможенного мышления это слишком трудно.       — Откуда ты тут?       — Я всегда тут, Драко, — она пытается улыбнуться. Вроде улыбка та же, ямочки те же, губы тоже. Но глаза. В них нет больше того блеска жизни. Ну конечно нет, перед ним ведь призрак.       — Хах, тогда почему ты не приходила в прошлые разы, когда я тут был? — эта ситуация определённо требует еще одной сигареты. Язычок огня на миг отражает его красные глаза и дрожащие руки. Он замёрз.       — Почему ты не наложишь согревающие чары? Тебе ведь холодно.       — Потому что я уже ничего не чувствую. А ты с темы не сходи. Почему? — он поднял на неё свои заплаканные глаза, совершенно не стесняясь этого. Грейнджер мертва. Ей похер.       — Потому что ты сам захотел меня увидеть. Поэтому я для тебя видима сейчас. Но я всегда была тут, — на кладбище раздался громкий, переходящий в сумасшедший смех. Этот звук отражался от одиноких могил, заставляя ворон улетать со своих ветвей-ночлегов. Малфой смеялся громко, с горечью в голосе.       — Бред! Самый настоящий бред! Да мне в Мунго надо! Грейнджер, мне ведь надо в Мунго? Я псих? — он смотрел на неё с безумной улыбкой и делал затяжку. Она молчала.       — Ну чего ты молчишь?! Ты же у нас самая умная ведьма столетия! Но ты, оказывается, такая тупая… — он смахнул со своего лица слезы. Непонятно от чего: от смеха или от боли. Она просто стояла и слушала его.       — Ты стремилась всем помочь, но в итоге оставила самую большую рану! Ты покалечила жизнь всем!       — Драко, — она хотела прикоснуться к нему, но ее рука прошлась сквозь плечо Малфоя. Это отразилось гримасой боли на ее лице. Она сделала шаг назад.       — Мне жаль…       — Тебе жаль?! Жаль?! — он подорвался с места и встал напротив неё.       — Знаешь, твои слова не имеют никакого ёбаного смысла, потому что тебя уже нет! — черничный дым вылетел из его рта прямо ей в лицо, но она не скривилась. Она даже его не почувствовала.

***

      Она аккуратно выглянула из-за угла и осмотрела вестибюль. Множество волшебниц были облачены в прекрасные платья самого разного цвета, фасона и модели. Юные волшебники нервно поправляли свои галстуки, бабочки и мантии, стараясь выглядеть как можно пафоснее для своих спутниц. Грейнджер никогда не была на такого рода балах, особенно с партнером. Ей вообще хотелось снять эти неудобные туфли и сбежать в библиотеку вместе с ним… но он стоял внизу лестницы и оглядывал всех тревожным взглядом. Он искал ее.       Грейнджер тихо вышла из своего укрытия и ступила каблучком на первую ступень лестницы. Все разговоры затихли, а взгляды были прикованы к ней. Легкое голубое платье, в которое была облачена Грейнджер, прекрасно обвивало ее тело, выделяя все достоинства. Она не шла по лестнице. Она плыла, как самое прекрасное облачко. А он стоял довольный как удав, ведь…       — Мисс Грейнджер, прошу, — маленькая девичья ладошка утонула в его большой руке, а на лице была улыбка смущения. Все смотрели на эту пару с неподдельным шоком. Малфой и Грейнджер.       — Ты прекрасна, как Вселенная.

***

      — Ты просто убила себя! Ты наплевала на всех! — голос охрип. Ведь он курил и кричал на холоде. Связки просто не выдержали. Теперь он хриплым голосом шипел на неё. Это наводило куда больший страх, чем крики.       — Это неправда! — она больше не смогла спокойно стоять и слушать. По полупрозрачным щекам текли слёзы. Оказывается, привидения могут плакать. Даже здесь Грейнджер оказалась первой.       — Правда! Иначе ты бы так не поступила! — Малфой выкинул второй окурок в снег и бездушным взглядом посмотрел на призрака её тела.       — Говоришь, ты тут всегда? — она неуверенно кивнула. Грейнджер знала, такая смена настроения ни к чему хорошему не приведёт.       Он усмехнулся. Значит, его мысли могут обрести материальный характер. Значит, это будет не бессмысленно. Ведь в этом мире все люди эгоисты. Какими бы хорошими они ни были. Эгоизм есть во всех. И в Драко Люциусе Малфое его очень много. Голова взметнулась к небу. Там все также светили далекие и холодные звёзды, вот только теперь Луна была видна. Одеяло облаков слетело с этой белой круглолицей красавицы, показывая ее всем.       — Помнишь, я говорил, что ты прекрасна, как Вселенная? — пока она вспоминала, он тихо достал палочку из внутреннего кармана пальто.       — Да. Это было на Святочном балу, а что? — она настороженно подняла на него свои — когда-то — карие глаза, и в них промелькнул страх. Он стоял с палочкой у горла и улыбался самой счастливой улыбкой, какой только умел.       — Потому что ты моя Вселенная, Грейнджер. Самая умная, но не самая сильная ведьмочка… больше такого не повторится, — он подмигнул ей своими красными от слез глазами, а после закрыл их.       — Авада Кедавра… — раздался глухой удар и душераздирающий крик. В этом мире, в этот день — девятнадцатого января двухтысячного года — стало еще на одну Вселенную меньше.