Была бы честь, была бы честь!

Занавес в камерном театре тяжелый, бархатный, со вставками голубого атласа, с золотыми лентами и орнаментом, и поднимается он тоже неспешно, благородно. Оркестр мягко берёт первые аккорды серенады, за которой вот-вот уже начнётся монолог Калерии. Лёша за сценой ещё раз глубоко выдохнул, успокаивая волнение перед выходом на публику и одновременно позволяя Саше поплотнее затянуть корсет своего пышного платья. У Корсака все мысли — там, на сцене, в заученных словах и нотах (по крайней мере, Саша так думает), у Белова — на шёлковых тесёмках перед глазами. Мучение закончится только через несколько часов. Это продолжается уже почти год: с тех самых пор, как Лёше дали эту роль во французской пьесе, Саша каждый спектакль ждет его за кулисами, подбадривает, помогает облачиться в не самый удобный костюм. Да, у Корсака и раньше были женские роли — от традиций никуда не денешься, — но тогда это выглядело уместно: мальчишеский голос почти не отличим от голоса девушки, эмоциональности и харизмы Лёше хватало за глаза, а женский парик очень шёл его пронзительным голубым глазам. Проблемы начались, когда Корсак вырос. Потому что из простого невинного лицедейства все театральные представления превратились во что-то феерически неправильное, но для самого Белова притягательное настолько, что он всё то время, пока Лёша был на сцене, не отрывал от него глаз, сгорая то от стыда, то от желания подойти, увидеть, прикоснуться. Совсем как барышня влюбленная, ей-богу, да только поделать с собой он ничего не мог — это стало совсем не похоже на привычную платоническую любовь к товарищу. Да, Лёша вырос, и энергия от него шла уже вовсе не детская — мощная, юношеская, и тем страннее, тем волнительнее было видеть, как он привычным жестом поправляет кудри пышных локонов или приподнимает подол платья, словно невзначай выставляя напоказ узкие мыски туфель, отделанные атласными лентами (эти туфли оставались, похоже, единственным элементом, который не устраивал Лёшу в его костюме — слишком уж неудобно в них бегать). Это был уже не просто "какой-то актёр, играющий служанку в пьеске", это был вполне конкретный Алексей Корсак, курсант навигацкого училища, рядом с которым Саша теперь ещё больше хотел всегда быть рядом и который ему даже снился не единожды: каждый раз в таких снах он был очень близко, говорил с ним, улыбался, и каждый раз Саша никак не мог до него дотянуться. В общем, Белов любил и ненавидел такие представления. А спектакль в этот раз получился на удивление хорошим, Корсак превзошёл самого себя. Возможно, причиной тому было осознание, что ему вот-вот сменят роль на более подходящую по возрасту, а возможно — недавно полученный подарок от Анны Гавриловны. О своём обаянии Леша был осведомлён прекрасно и беззастенчиво этим пользовался, чем Сашу с ума сводил: неминуемо возникавшие ассоциации с петербургскими кокетками, получавшими всё, что только захотят, за пару красивых взглядов, настолько не вязались с образом отважного и благородного гардемарина, которым знал его Белов, что Сашу каждый раз клинило и волновало до мурашек. Зрители тоже оценили: под ноги актёрам полетели цветы и ленты, зал наполнился поздравлениями. От размышлений Белов очнулся только тогда, когда Лёша под гром финальных оваций ступил за кулисы и сразу потащил его за локоть прямиком к выходу, минуя гардероб и гримёрную. — Лёш, Лёша, подожди, а... а переодеться? — Дома переоденусь — я устал, как чёрт! А ты что, снова так и простоял за кулисами весь мой выход? Можно было не спрашивать: Лёша и так знал, что Белов был за сценой и до, и во время, и после главного действия, потому что он сам то и дело украдкой смотрел назад, за занавес, и неизменно натыкался на ответные взгляды, острые, нечитаемые. Они одновременно и подбадривали, и будоражили Корсака. — Надеюсь, тебе хотя бы пришлось по душе. — Конечно. Только я тебе об этом не скажу, а то ещё зазнаешься! Лёша заливисто рассмеялся, а Саша пообещал себе, что однажды обязательно выскажет свое восхищение Корсаком ему в лицо. Однажды... Гардемарины выбежали из недвижного театрального воздуха в душистую теплоту майской ночи, и, едва успев полной грудью вдохнуть свежий ветер, сели в подоспевшую карету. Саша был даже рад, что никто не заметил их в таком виде, хотя ему и показалось, что Лёша чуть не присел в реверансе какому-то прохожему. Но об этом он старался не думать, чтобы не сделать свое положение еще хуже. Лошади застучали копытами по мостовой, и карета тронулась. Всё время, пока они ехали, Корсак старательно болтал какую-то ерунду про спектакль, но убрать с локтя Саши свою руку в высокой перчатке так и не удосужился. Так что неудивительно, что Белов пропустил все мимо ушей: он смотрел на эти тонкие пальцы в сизом шёлке, а в голове уже стояла картинка, как он держит их в своих ладонях с осторожностью, или даже — ах, если бы только ему позволили! — нежно прикасается к ним губами. Фантазии давно стали его отдушиной, но даже в них он не позволял себе переступать ту черту, за которой Лёша уже точно не поверил бы, что такое допустимо между друзьями. А Лёша сидит тут совсем рядом, сверкает глазами своими синими-синими, и улыбается так, что умирать впору. Саша не знал, конечно, что Корсак смотрел на край его белой рубашки, туда, где слишком сильно расстёгнутый воротник начинал обнажать кожу. Крыльцо, тихо скрипнувшие дубовые двери, тёплый свет прихожей — Саша с Лёшей неторопливо взошли на ступени курсантского дома. Было уже совсем поздно, товарищи давно отдыхали, и даже плащи им пришлось вешать самостоятельно. Корсак засмотрелся на тяжёлые полы черной ткани, легко скинутой с плеч, на высокую бордовую шляпу, которая ещё острее выделяла Сашины скулы, на то, как он вежливо, почти галантно подхватил и Лёшину накидку. Кажется, Белов тоже решил поиграть. Это было непохоже на обычно серьёзного гардемарина, но Лёша бы многое отдал, чтобы этот спектакль продолжался как можно дольше. Боже, Боже, какой позор: по всему городу в женском платье, ладонь на локте, острые взгляды — но с некоторых пор единственное, что может его остановить — это Сашино слово, а Саша упорно молчал. Совесть тоже молчала. Они поднялись на второй этаж, к комнатам, и не сговариваясь вместе зашли в одну — Корсака. Белов с ума сходил: рядом с ним была хрупкая девушка, которая на фехтовании ещё с утра собственноручно замотала его шпагой так, что оба с ног валились. Женское платье не делало Лёшу более женственным, наоборот — только сильнее подчёркивало его бьющую ключом юношескую силу. — Помоги, — тихо, обыденно, привычным жестом поведя плечом, — и Белов подчиняется, тоже привычно уже касается пальцами завязок. Корсак и Белов стояли у кровати, и лунный свет вместе со светом ночника лился на их мягко очерченные фигуры. Они помогали друг другу во всём, и такая мелочь не была чем-то исключительным, только вот Саша с каждым разом всё больше и больше ждал именно этого заветного момента, этого таинства, когда можно будет на протяжении нескольких бесконечно долгих минут смотреть на то, как тесёмки расслабляют корсет, обнажая молочно-белую кожу спины и плеч, как Лёша вынимает булавки из парика, как взъерошивает уставшие волосы, как наконец-то небрежно накидывает на себя верхнюю одежду, привычную, мужскую. Впрочем, выносить Корсака в его любимом бежевом камзоле и при шпаге было ничуть не легче, чем в платье — скорее, даже наоборот: в такие моменты весь его вид выражал достоинство, смелость и ту особенную, свойственную только ему одному бесшабашность, которую так любил Белов. На этот раз стало невыносимо абсолютно. Лёша словно специально не торопился, пробегался пальцами по швам нарочито медленно, задумчиво отводил глаза, сталкивался с Сашей руками на узелках. И Саша... Саша поддался чарам, не выдержал. Скользнул ладонями вниз, словно случайно, словно невзначай, положил их на талию: ещё лишний миллиметр, ещё, ещё, точно по контуру лент и корсета, почти физически ощущая, как холодный атлас загорается под пальцами. Лёша вздрогнул. Сашу прошил холодный пот. "Болван, круглый болван, как можно было так глупо дать раскрыть себя?! Что ты творишь, опомнись, Белов!", — а внешне спокоен, ни один мускул не дрогнул — вытренированная железная выдержка. Лёша вздохнул глубоко и прерывисто, а потом вдруг выскользнул, развернулся и оказался с Сашей лицом к лицу. Чужих рук со своей талии не убрал. Зажмурился, поджал губы и тихо, горячечно выпалил: — Саш... Долго мы ещё так будем? Белову показалось, что у него в груди разожгли сигнальный костёр. Да, это был тот самый Корсак, его любимый, смелый до отчаянности Лёшка, который сейчас близко совсем, и даже дыхание его на губах чувствуется. Поверить в то, что все эти намеки и касания — не плод его распалённого воображения, было почти невозможно. Но Саше вера и не нужна была, достаточно было того, что Лёша смотрит честно и с обожанием, которое Белов зеркалит сразу же, потому что Корсака не любить невозможно. Саша не мог сдержать внезапно вырвавшихся слов: — Лёшк, я тебе давно сказать хотел: мне очень нравится, как ты играешь. Я каждый раз взгляд оторвать от тебя не могу, ты на сцене красивый, как старинные портреты, как герой романа. — Саш, ты красивый, как шпага в бою. Лёша даже глаз не отвёл, только приоткрыл губы, и Саша, кажется, потерял сознание, потому что он медленно, растягивая время и едва дыша, приблизился и наконец прикоснулся. Сначала — мягко, почти целомудренно, но когда Корсак сам подался вперёд, сознание затуманилось напрочь. Каждое мгновение Белов хотел удержать в памяти, и — не мог, потому что жаркие волны застилали его целиком, когда Лёша тихо касался его волос и выдыхал ему в губы. Саша даже не думал, что бывает... так. Так сладко, так пленительно горячо. Лёша первым, запинаясь в так и не снятых каблуках, шагнул к кровати, потянул за собой Белова. Саша сел рядом, обнял ещё крепче и уткнулся ему в шею, обжигая поцелуями и запуская мелкую дрожь от затылка до кончиков пальцев. Провел рукой от колена вверх, медленно, будто не в силах поверить, что действительно можно, и остановился под подолом. Корсак задохнулся, перехватил его руку судорожно. Он чуть откинулся, а потом вдруг обмяк и, не открывая глаз, прошептал склонившемуся над ним Саше: — Я знаю, что это бесчестье, но и жизнь, и честь моя тебе отданы навеки. Цепкие пальцы, удерживавшие Сашу, расслабились, давая немое разрешение на... всё. Белов замер, отстранился удивлённо, встретился с Лёшей взглядами. Выглядел он растерянным, но оставлять дело так не собирался: Корсак, тот Корсак, который из всех гардемаринов, пожалуй, больше всех свою честь берёг и охранял своё имя рьяно — он такими словами разбрасываться не стал бы. Саша не хотел и не мог принимать такие жертвы. — Нет, Лёш, бесчестье — это если только один... ну, ведомый. А я... ты... Лёш, хочешь, ты всё то же самое со мной сделаешь? — внезапное озарение пришло к нему. — Саш, что ты, я не мо... Договорить ему не дали: Белов взял его ладонь в свою, огладил осторожно и, не дожидаясь, пока Лёша передумает, положил себе на щёку, сам прильнул к тёплым пальцам, мазнул губами по костяшкам. Лёша было непривычно до дрожи, но он смелел понемногу: трогал Сашины русые кудри, бесконечно скользил по горячим ладоням, целовал запястья, обрамлённые длинными кружевными манжетами, и всё это с благоговейным удивлением во взгляде: неужели он это действительно делает, неужели и правда можно? А Белов терпеливо давал Корсаку привыкнуть, довериться, сам подставлялся под любопытные прикосновения, только временами перебирая атласные ленты на подоле и на плечах. Бойкости Корсаку не занимать: уже совсем скоро он сам приникал к мягким губам, притягивая к себе, не отпуская. Лёша наконец потянул за завязки платья, и понявший его без слов Саша принялся развязывать узелки, оплетая руками трепетавшего Корсака. Сбившиеся шнурки и ленты не поддавались, и он, не долго думая, ласкающим слух звонким взмахом вытащил из ножен шпагу. Острый клинок благородно блеснул в темноте, и корсет с тихим шелестом почти-почти опал со стройного тела. Они снова смотрели друг на друга. Лёша никогда не видел настоящего моря, но он нашёл его в глазах Саши Белова. Эти глаза были морем во всём: в богатстве красок и переливов синей радужки, в непредсказуемости штормов и штилей, в благородной глубине, которая топит слабых и принимает сильных, в золотых солнечных бликах, которые равно вызывали ликование в душе как отражённые на водной глади, так и выраженные в весёлых морщинках вокруг глаз. И Лёша любил их, любил так же страстно, как и никогда не виданную, но уже заранее родную сердцу водную гладь. Шпага совсем не по уставу положена на пол у кровати, а они снова слишком близко друг к другу. Лёша, уже готовый снова броситься в новый поцелуй, как в горячий гейзер, на мгновение замер и прошептал, крепко удерживая Белова в своём взгляде: — Саш, твои глаза похожи на море. Белов только тяжело сглотнул: — Я буду с тобой в любой шторм. Лёшу уронили на высокие подушки, Саша навис сверху, целуя снова, а Корсак наконец смело, словно вступая в дуэль с самим собой, коснулся пуговиц его рубашки — так, как давно мечтал. И Саша всем своим видом показывал, что это для него — наивысшая честь. Комната давно уже полнилась шорохами, а в кромешной темноте коридора вдруг блеснули умные оленьи глаза, застыли на пару долгих минут, а потом пропали за дверью. Никита, желавший просто поприветствовать поздно возвратившихся друзей, откинулся спиной на стену, и на лице его отразилось удивление вперемешку с каким-то ещё незнакомым, но захватывающим чувством, назвать которое не мог даже он сам.