Поцелуй и три слова

— Сигма-а-а, — довольно тянет Гоголь, обнимая друга сзади. — Будешь Хэллоуин отмечать? Сигма вздрагивает. Всё никак не привыкнет к тому, что Николай любит появляться неожиданно. Сигма тепло улыбается, смотрит на Гоголя, что ожидает ответа, широко улыбаясь, и закрывает учебник истории, бросая попытки запомнить хоть какую-то информацию из параграфа. Сигма даже не задумывался о том, чтобы хоть как-то отмечать Хэллоуин, но заметив азарт в глазах Гоголя, только тяжело вздохнул, понимая, что отказаться не получится. Сигма не особый фанат праздников. Для него все эти дни, в которых люди должны веселиться, ничего не значили. Точно такой же день, как и все остальные. Точно такой же день, который проводит в доме, где царят вечные холод и тревога. — Вообще, не планировал, но, как я понимаю, придётся? — отвечает Сигма, а получив кивок в ответ, тихо смеётся. В отличие от Сигмы, Гоголь радовался праздникам. Что-то было в них такое, что грело душу, заставляло забыть о проблемах, которые так и появлялись, желая сломать Гоголя. Иногда казалось, что всё так и было бы, если бы не праздники, на которых Гоголь и Сигма всегда были вместе. Николай любит праздники скорее за их атмосферу. За суету, которая есть каждый год. В конце концов, за удивительно вкусные блюда. У этого всего есть своя изюминка. Гоголь широко улыбается, берёт Сигму за руку и тянет неизвестно куда. Они выходят из школы, а на вопрос Сигмы, нельзя ли перенести эту прогулку на потом, Гоголь смеётся и ерошит двухцветные волосы. Сигме остаётся только тяжко выдохнуть и покорно последовать за одноклассником. С одной стороны, конец четверти и можно прогулять пару уроков, к которым Сигма вообще не был готов, а с другой, если отец узнает о прогуле, то будет страшновато. Отец Сигмы никогда в жизни не поднимал руки на ребёнка, даже не повышал голос, но это и напрягало Сигмы. Куда страшнее непозволительно спокойный и ровный голос, чем громкие нотации, которые довольно часто посвящали чьи-то родители своим детям. Даже казалось, что ему всё равно на сына, а все эти упрёки — только маска "примерного" отца. Но это ушло даже не на второй план. Возможно, на десятый, а возможно на двадцатый. Рядом с Гоголем было невероятно спокойно. Его звонкий смех действовал куда лучше всяких лекарств, а бессмысленные разговоры заставляли улыбаться и радоваться каждой секунде. Гоголь, который однажды всего навсего попросил помощь по химии, сейчас являлся самым дорогим человеком для Сигмы. Именно благодаря ему, Сигма понял, что чёрная полоса рано или поздно закончится. Они останавливаются возле кофейни, которая открылась всего пару дней назад. Кофейня была выполнена в стиле Хэллоуина, что скорее всего временно. Единственное, что особо не вписывалось в атмосферу предстоящего праздника — стены, выкрашенные в светло-фисташковый. На потолке висели декоративные летучие мыши, а на каждом столике и в каждом углу стояли тыквы с вырезанными мордочками. Даже название напитков были выполнены в стиле Хэллоуина. Владельцы кафе постарались на славу. Гоголь рассматривает штендер, стоявший возле входа, недолго. Подталкивает Сигму вперёд и заходит в кофейню, здороваясь с бариста. Гоголь исчез из виду, чего Сигма заметил не сразу. Он неловко поёжился, спрятал руки в карманы расстёгнутой куртки и, дабы не показаться белой вороной, решил ознакомиться с меню кофейни. Не то, чтобы Сигма часто бывал в кофейнях, но выбор напитков был практически тот же, что и в других. Гоголь появился с пугающим "У-у-у!" и двумя тыквами, которые были элементами костюма. Сигма скрестил руки на груди и вопросительно поднял брови, на что Гоголь только закатил глаза и сам одел одну тыкву на голову Сигмы. Было не очень удобно, зато не видно довольной улыбки. Гоголь заказал два медовых рафа и развернулся к Сигме, что отчаянно пытался согреть вечно холодные руки. Николай взял ледяные ладони в свои, тёплые, и улыбнулся Сигме, который говорил о том, что не нужно. Когда Гоголь впервые прикоснулся к Сигме, то удивился тому, какой его друг холодный. После этого Гоголь долго обнимал Сигму, на что тот отмахивался, но в итоге привык. Сейчас Сигма сам, когда ему невозможно холодно, лезет в объятия Гоголя, а Николай вовсе не против. Только ерошит волосы, приятно пахнущие мятой, и крепче стискивает в тёплых объятиях. — Никак не пойму, почему ты такой холодный? — интересуется Гоголь, дыша на чужие руки. — Это ты слишком горячий. — О, я та ещё чебупелька, — Гоголь смеётся, снимает шарф и обматывает им руки Сигмы. — Я тебе завтра варежки притащу. Бариста ставит перед ними два стаканчика кофе и, ярко улыбаясь, желает хорошего настроения. Николай снимает тыквы, укутывает в свой шарф Сигму, благодарит за кофе и выходит из кофейни, протягивая один тёплый стаканчик другу. Какое-то время, Сигма просто держит в руках кофе, пытаясь им согреть руки, но в итоге делает глоток горячего напитка, что приятно разливается по телу. Гоголь до последнего хотел не рассказывать о месте, куда он ведёт Сигму, но сейчас он так увлечённо рассказывал о парке, где будет проводиться мероприятия в честь Хэллоуина. Парк уже был готов к празднованию. Все хэллоуинские декорации стояли так, что создавалось впечатление, будто стоят они тут всю жизнь. Вдали виднелся лес, что только придавал ещё больше атмосферности. А если знать, что совсем неподалёку находится заброшенная многоэтажка — то ещё лучше. Листва хрустела под ногами, заглушая голос Гоголя, который вскоре и вовсе замолк. Сигма дошёл до ближайшей урны и выкинул стаканчик из-под кофе. Николай последовал за ним, а после уставился на друга. Сигма вопросительно посмотрел, а Гоголь улыбнулся, показывая зубы, а после толкнул в кучу осенних листьев и прыгнул рядом. Сигма смеётся редко и тихо, а Николай готов отдать всё, лишь бы чаще слышать этот смех, что словно барре. Листья запутались в волосах и снимать их даже не собираются. Сигма улыбается и смотрит на довольного Николая, который уставился в небо, затянутое тучевыми облаками. Сигма выдыхает небольшое облачко и дёргает носом, будто так его можно согреть. Гоголь поворачивается лицом к Сигме и наклоняется чересчур близко, сам того не осознавая. Осознав то расстояние, которое было между ними, Николай чуть покраснел и тут же отодвинулся, но Сигма только посмеялся и прильнул к обветренным губам, на которых всё ещё ощущается вкус медового рафа. — Ты такой дурной, — говорит Сигма, целуя Николая в нос. — Я знаю, — Гоголь смеётся и сминает чужие губы своими.