Красный Фендер

У меня почти новенький, блестящий, кроваво-красный Фендер Стратокастер. Он стоит в углу на комбике рядом с портретом Дали, того, который Сальвадор, и сверкает своим покрытием. Верю, что он никогда не потускнеет, этот цвет. Он бурлит самой своей чтойностью. Кто-то тащится от картин супрематистов, а я от цвета гитары. По сути своей это одно и то же. А струны блестят, как блестят мои глаза при взгляде на этот инструмент. И живые они, тоже как глаза. Бывает, берёшь в руки, а потом ненавидишь себя за то, что на полузеркальной, идеальной как само небо поверхности цвета той тряпки, которой машет товарищ тореадор, остаются мутные, совершенно кощунственные следы от пальцев. Я обычно вытираю их майкой, а иногда тряпкой для очков. Вытирал, пока Фендер не забрали месяц назад. Угол теперь осиротел, и красного в жизни стало не хватать, даже алые носки с Мартинсами не помогали. Красные ручки учителей, красные от гнева глаза отца, красные от помады губы моей матери-это все не в счёт. Это все не то. Но я не жалуюсь, я просто не понимаю слов родителей о том, что я должен любить не предметы, а людей. Ага. Как будто они меня любят. На предметы хоть ожиданий особых не возлагаешь. А с людьми общаться надо, а я все время дома. И сейчас тоже. Дома, в библиотеке. Темно и глухо-не разглядеть корешков книг с тисненными золотистыми буквами, и названий не видно. Только серые, черно-коричневые ряды, погружённые в ночной мрак. Комната никогда не топилась осенью, и изо рта вырывались клубы пара, растворяющегося в зыбком холоде полуночи. И ни одного большого окна. Стены, сплошь покрытые полками с книгами окружали со всех сторон, возвышаясь надо мной, а я был среди них как первоклассник, попавший в старшую школу. Неуютно и будто бы неловко. Под самым потолком небольшое и узенькое окошко, я тогда долго и пристально смотрел на него. Форточка в расстекловке была закрыта, а там, в густо зияющей своим провалом тьме была жизнь, там был мир, и это было странно. Мне хотелось посмотреть на то, что за ним, ощутить это. Так чего ждать? Я подошёл и, встав на книгу, с лязгом открыл. Ворвалась бесцветная морось. Она беспрерывно появлялась прямо из кромешной темноты. А темнота была такая, что мне казалось, протяни я руку, и та упрется в чёрную стену. Но там, в окне, нет конца этой всепоглощающей ночи….А есть ли у чего-то конец? Или конец-это начало, но только с отрицательным множителем? Я испытывал странное чувство, и не в силах был его себе объяснить. Мне тогда вдруг стало так тесно и душно в этой холодной комнате. Я отчаянно тряс головой, бил себя по щекам….не помогало. Чувство шло откуда-то изнутри, накатывая волнами, и невозможно с ним ничего поделать. А что можно сделать с собой? Тогда вся моя воля развалилась со скоростью карточного домика. Разлетелась в виде валетов, дам, десяток или карт вообще мне неизвестных-они летели клетчатой рубашкой вверх. Таяли и растворялись, а с ними растворялось мое самообладание. Это не описать, посмейтесь надо мной, если вам так скучно. Но чувствовать себя загнанным в клетку из собственных рёбер, биться о прутья ежесекундно… А, это сердце. Я не знал. Я замёрз. Но мне все равно. Нетипично все равно. Обычно-то я загоняюсь. А сейчас подставил лицо под мелкие семенящие капли. Почувствовал множество ледяных прикосновений на своих губах, на щеках, на лбу. Ночь, глубокая октябрьская ночь будто осыпала меня своими слезами или поцелуями. Беспрерывно и безутешно. И я любил ее больше чем людей, я любил и верил ее прикосновениям. Никогда я так не любил и не верил одновременно. Из глубокой безысходности для меня рождалась иллюзия надежды. Иллюзия ли? Но я будто бы понят ночью, я будто бы разделяю с ней часть своей души. Не это ли называют любовью? Я открыл глаза, мне внезапно опротивела моя глупость, ибо я представил себя со стороны. Обида закралась под корочку, и я вытер рукавом свитера воду с лица. Свитер красный и колкий. Порыв ветра с грохотом захлопнул форточку. Может, оно и к лучшему. Я устал. Всю ночь я просидел тут, представляя, как наутро появится клокочущее, липкое и тоскливое спокойствие. Как боль моя из острой превратится в постоянную и тупую, отправляющую и грызущую изнутри, но незаметную внешне. И разве что в выражении моих глаз появится неизменный отпечаток тоски и утомленности, прямо как у Курта Кобейна. И ни одна живая душа в этом мире не всмотрится хоть раз в этот взгляд. Ни одна. Я упивался этими мыслями как некогда поздними альбомами Radiohead. Я попытался выпрямить затёкшие ноги и посмотрел на окошко. Чёрное полотно побелело и посерело. Значит, на улице туман…туман на улице…туман… Тусклый свет заливался в комнату, будто нехотя освещая ее. Среди мебели, занавесок и томов слишком сложной литературы стояли сумерки. Мокрые сумерки октябрьского утра, и будто в них был весь я. Подниматься трудно. Конечности от долгого сидения онемели, и теперь от прилива крови их ломило и сводило, те были словно до отказа набиты песком. Ненавистное ощущение. Я подышал на замёрзшие руки. Было почти шесть, большие часы ритмично тикали. Теперь уже за спиной. Поскорее надо уходить отсюда. Никто ни в коем случае не должен узнать о том, что я не спал. Упреки слушать будет слишком тошнотворно, почти так же, как и тошнотворно было видеть Фендер в руках кого-то другого. Не в моих руках. А еще мне все-таки хотелось посмотреть на себя в зеркало. Интересен тот отпечаток печали, о котором я так долго думал. Появится ли он? Пол предательски скрипел под ногами, а в голове шуршали мыслишки. Или это одеяло в комнате родителей? Я замер…тихо…тихо… Даже слышно, как кровь стучит в висках. Значит, мысли. Я остановился перед зеркалом и осторожно, словно оттуда на меня кто-то бросится, заглянул в него. В темном отражении стоял какой-то лохматый и опухший человек. Разочарование? Может. В тот момент я казался себе красивым, до того, как увидел себя. Но удивляться не стоило, ожидания крайне редко совпадают с реальностью, а мои никогда. Просто присмотрелся к этим глазам, а там вместо великолепного горького отпечатка просто опухшие от бессонницы веки. И силуэт у меня какой-то не такой…перекошенный…наверное, оттого, что перекошено внутри. Дверь в мою комнату открывалась громко, но из-за того, что такие мои ночные вылазки не были редкостью, я додумался смазывать ее маслом. И скоро петли скрипеть перестали. Открыл ее бесшумно и так же бесшумно закрыл. Шторы задернуты, а белесая кровать в беспорядке. В темноте она как пятно мела на грифельной доске. А когда усталость дрожью пробежала по телу, очень захотелось в неё лечь. Я снял свитер и зарылся в холодное одеяло практически с головой, так, что даже душно стало. Закрыл глаза. Зажмурил. Лежу, подобрав ноги. Но почему-то не согреться. И так стало жалко себя. Что я тут делаю? Почему я так живу? Почему так сложно? Невыносимо сложно наблюдать то, как из меня пытаются что-то колотить. Личность? Из меня. Не смешная шутка. Не шутка… Хорошо, что я закрыл глаза, иначе потекли бы слезы. Уже не помню, как заснул этим утром. А проснулся от голоса отца. Он говорил по телефону с кем-то. Я сначала не мог разобрать слов…у меня такая особенность, лёжа я будто хуже слышу. Пришлось сесть. Голос его был громкий и оживлённый, он не вздыхал, не пытался его понизить. Он знал наверное, что я слышу. И это меня взбесило. На кухне звенела посуда, шаги гремели из стороны в сторону по полу, по которому так осторожно я крался пока он спал. И фразы, бисером нанизывались, гулко падали, отскакивали и ранили, ранили, ранили. Будто он их специально затачивал, для меня: «Да… Думаю, у нас больше не возникнет проблем. Мы выкинули гитару, он брал ее без спроса. Мы решили, что так лучше. В пансион он поедет в среду. Обычная школа для него не подходит. За дело должны браться профессионалы. Да, спасибо. Ах, кстати…» Я не слушал его больше, это было невыносимо. Внутри все обрывалось и рассыпалось. Первой мыслью было вскочить и броситься вниз, учинить скандал, высказать все. Да, пусть знает, что я не животное для дрессировки. Да, он должен понять меня. Да, я человек. Да, у меня есть свои мечты и цели. Да, я не стану вечно плясать под их дудку. Да, я уже практически совершеннолетний. Да, я не ноль без палочки. Да, я его сын, но я человек. Да, выскажи, выскажи! Да, давай. Да! Но у двери я остановился. Вспомнил, что такое каждый день, вспомнил, что меня не услышат. Больше слушают раздавленное чьей-нибудь ногой радио. Проснись от своего сна, вытри свои ненужные слезы. Никому ненужные. И тебе тоже. Вдохни и выдохни, не теряйся, не надо, дыши, продолжай дышать. Я не могу этого сделать, но я один, один. Вот и мысли начали путаться, а в голове возникла идея, хорошая. Идея, отрезвившая меня, я опустошенным взглядом смотрел на дверь, я думал, думал… Это потом мать будет рыдать, размазывая помаду, глядя на настежь открытое окно в моей комнате, как намокшие и посеревшие тяжелые занавески прихотливо скользят по покрытому каплями полу. Это потом отец дрожащими от волнения пальцами будет набирать мой номер. И не мои номера набирать тоже будет, много. Школы, друзей, родственников, учителей… Но все это будет потом. Уже после того, как я достану с помойки свой старенький, но такой же кроваво-красный, полуживой Фендер Стратокастер и, прорывая ботинками борозды в полусгнивших осенних сырых листьях, растворюсь в утреннем тумане, молочно-сером тумане. Силуэт мой будет уменьшаться и редеть, а потом смешается с брусчаткой, проводами, звуками. Кто-то скажет, что я окончательно потерял себя, а кто-то, что нашёл. Кто как знает. Я вот не знаю, я просто смотрю на белое небо. На моих щеках снова ощущаются прикосновения дождя, а в голове все как всегда-Radiohead, «exit music».