Скрэппи-Ду

Все животные равны, но некоторые равнее. Дима никогда не думал, что ему придётся убедиться в правдивости этой оруэлловской истины в полицейском участке, притом, не иносказательно, а совершенно буквально. Утверждая, что он — полицейский-собака, последнее, о чём Дима думал — это какая он собака, хотя, как выяснилось, это было важно. Вернее, какая порода у собаки, возможно, было бы и без разницы, но вот возраст животного явно следовало уточнить на берегу. Но Дима этим не озаботился — он же так безмерно гордился тем, что его псовость никто не отрицает! А потом очень быстро стал в отделении щенком… Инициатором хохмы, как это обычно бывает, выступил Цветков, хотя, по скромному мнению Димы, с такими шутками лучше выступать в цирке. Молча. Дима ему, конечно, никогда об этом не скажет, но агрессивно подумает. Это случилось, когда Дима с Игорем возвращались с очередного выезда. Игорь, мрачнее питерских туч и с плотно стиснутыми челюстями, в несколько шагов пересёк расстояние от входных дверей до своего стола, и Диме, чтобы за ним поспеть, приходилось семенить рядом, проговаривая все предположения по делу на ходу. Явно скучавший за рабочим местом Цветков зацепился за них взглядом. — А вот и собаки вернулись. Дима косится на него, чувствуя подвох, но Игорь, кажется, и ухом не повёл: грузно плюхнулся на стул и уставился в жалкие несколько бумажек, собранных по делу. Когда Игорь что-то анализирует, к нему лучше не лезть — это Дима знал основательно. — Слушайте, я тут понял, кого вы мне напоминаете, — торжествующе восклицает Цветков, после чего заискивающе оборачивается по сторонам, видимо, надеясь, что вокруг достаточно коллег, чтоб его выступление получило массовое одобрение. — Работающих людей? — равнодушно переспрашивает Игорь, не отрываясь от чтения. — Ну ты посмотри, тебе полезно. Понимаю, что ты периодически забываешь, как они выглядят. Больно уж далёкая от тебя материя. Дима не сдерживает улыбки: всё-таки круто Игорь умеет поставить на место. По участку прокатываются тихие смешки, и Цветков, выглядя уязвлённым, огрызается: — Да нет. Мультик смотрел в детстве? «Скуби-Ду»? Так вы — вылитые Скуби-Ду и щенок, который за ним хвостом ходит. Дима хмурится, задетый таким сравнением, потому что… ну почему хоть он сразу щенок? Как минимум неприятно это слышать, ведь он и так, кажется, в глазах коллег вечно будет таскать на себе статус зелёного стажёра — даже если дослужится до высоких званий. Дима надеется, что Игорь скажет что-то, что окончательно заткнёт обидчика, но, к его искреннему изумлению, Игорь начинает рассматривать его самого и не сдерживает смешка. — Скрэппи-Ду? — О, ты даже помнишь, как его зовут. Хотя, конечно, он ведь твой напарник, что это я… Дима неосознанно насупливается, поправляет очки и думает о том, чтобы как-то обозначить, что он, вообще-то, здесь и всё слышит. И раз на то пошло, он против. Но Игорь отвечает сразу, ухмыляясь уже шире: — Слушай, так ведь действительно похож. Небольшой такой, вёрткий, хрен заткнёшь и всегда везде найдёт неприятности. — Что-о-о? Игорь, ты бредишь? — не выдерживает Дима, не веря своим ушам. Кажется, поддержка Грома даже Цветкова удивляет до глубины души, потому он смеётся особенно громко и самоуверенно. — Скрэппи-Ду, — вместо ответа повторяет Игорь с лёгкой усмешкой, продолжая иронично смотреть на Диму. — Ну правда. Дима теряется и даже не знает, что на это можно возразить — ну глупость ведь какая-то. Щенок дога. Он. Ей-богу, на этой работе никогда не знаешь, что и откуда прилетит. — Ерунда полная, — неубедительно возражает Дима, нахохлившись. Но его, конечно, никто не послушал, а злополучная кличка прилипла. Так Дима Дубин, несмотря на глубокое негодование, стал мультяшной маленькой собачкой, ищущей приключений на свой хвост.

***

Бутылка разбивается о стену немногим левее и выше Диминой головы. Дима чудом успевает отскочить так, чтоб ему не прилетело осколком по лицу. Пьяный разбой в маленьком ипшном магазинчике — это банально, пошло, неэтично. Но пьяный разбой в маленьком ипшном магазинчике в двух кварталах от полицейского участка — это ещё и тупо. Вдвойне тупо, что Дима даже и не на вызов сюда пришёл, а просто за продуктами во время перерыва. Это так обстоятельства сложились по-дурацки. Пьяный мужик, стихийно ворвавшийся внутрь, пока Дима, слеповато щурясь, рассматривал срок годности на питьевом йогурте, швыряет по всему магазину добрую часть ассортимента товаров, продавщица испуганно вскрикивает, а сам Дима, прячась за стеллажами, пытается сделать хоть что-нибудь. Берёт с ближайшей полки банку консервов, бросает наугад с воплем: «Это полиция! Прекратите противоправные действия!» Раздаётся грохот, громкая возмущённая брань, и вот в сторону Димы уже летит упаковка гречки. Так они много не нарешают, конечно. Более-менее удачно спрятавшись за холодильником с мороженым, Дима набирает номер для экстренных вызовов — номер Игоревой потрёпанной нокии. — Что тебе? Я же сказал, что мне покупать ничего не надо, — недовольно бурчат в трубке, и Дима с облегчением вздыхает. — Игорь, здесь в магазине разбой. Нужно подкрепление. В холодильник прилетает новая бутылка. В магазине удушливо пахнет дешёвым пивом. — Дубин, ну почему тебя нельзя оставить ни на секунду? — поражается Игорь, и Диме кажется, что он наверняка закатывает глаза. — Скажи там, что демоверсия полицейского уже на месте. Скоро подгонит лицензионная. Оружие у него есть? Дима опасливо выглядывает из своего убежища, наблюдая, как мужик продолжает методично громить помещение. — Вроде, нет ничего. Игорь ничего не отвечает — просто сбрасывает трубку, и Дима, сгруппировавшись, пробует отчаянный манёвр — переметнуться за стеллаж ближе к кассе, чтобы, если повезёт, иметь возможность швырнуть что-то в преступника уже более прицельно и осознанно. Дима юркий и некрупный — он никогда этому особо не радовался, но сейчас небольшие габариты как нельзя кстати: будь он размером с Игоря, брошенное яблоко наверняка сломало бы ему нос. А так — цел, невредим, отделался лёгким испугом и пьяными проклятьями. Стеллаж, за который Дима нырнул, оказывается уставлен бытовой химией, и, глядя на бутылки со средством для мытья посуды, Дима прикидывает, превышает ли «зарядить пьяному уроду по роже «Аосом» и, возможно, вызвать у него сотрясение» пределы необходимой обороны или нет. С другой стороны, конечно, его главная цель — прекратить это. Тут либо ты, либо тебя и несчастную плачущую продавщицу. А Дима гражданам, вообще-то, обещал помогать. Дима тяжко вздыхает, обхватывает бутылку у горлышка, высовывает голову из укрытия, на пару секунд встречается с бородатым грузным мужиком глазами и делает бросок. Мерзавец уворачивается удивительно удачно, оседает на пол, и «Аос» влетает в полку со снеками. Пачки чипсов дождём летят вниз, и кажется, это ненадолго крадёт внимание нарушителя. Диме большего не надо. Он выбирается из-за стеллажа и бессистемно кидает в мужика пачки с порошком. К запаху дешёвого пива добавляется запах «Тайда». По всем внешним признакам враг повержен. Когда Дима подлетает к нему, чтобы худо-бедно провести задержание, вооружившись при этом, господи помилуй, бутылкой белизны, раздаётся грохот, и входная дверь эффектно слетает с петель. На пороге появляется Игорь Гром. — Полиция! — грозно выкрикивает он, но, завидев Диму, стоящего возле преступника, удивлённо замирает. Несколько секунд поражённо переводит взгляд с Димы на мужика, с мужика на Диму, потом — с продавщицы на мужика и на Диму, и, видимо, понимая, что ошибки тут быть не может, решительно заламывает преступнику руки, заставляя встать и безропотно подчиняться сотрудникам правоохранительных органов. Лицо у него при взгляде на Дубина всё ещё несколько ошарашенное. Дима и сам ошарашен, признаться, не меньше. Это что получается… он пресёк преступление? Не абы какое, конечно, но — один? И от него даже было больше пользы, чем вреда? Дима неосознанно расплывается в довольной улыбке. С ума сойти. Ну вот и кто теперь Скрэппи-Ду? Ну кто? — Игорь-Игорь, у меня получилось, ты представляешь? — радостно щебечет Дима, после того как они доставляют преступника в участок. Дима, естественно, не говорит, как мощны его лапищи, но это, вообще-то, презюмируется. Удивление Игоря, конечно, способно польстить, но ему бы так хотелось… услышать, например, что Игорь его хвалит. Да, это было бы потрясающе. Дима бы себе на подкорке записал и возвращался бы к этому моменту последующие несколько лет как к одному из главных достижений в жизни. Дима смотрит на старшего товарища умоляюще-ожидающе, а Игорь в ответ — со смесью насмешки и чего-то ещё ехидного, но Диме непонятного. — Молодец, Димка. Теперь вполне можешь претендовать на звание грозы продуктовых воров. Их боялись даже… кхм, их даже боялись. Голос Игоря звучит… мягко? Или скорее снисходительно? Дима озадаченно хмурится, потому что не понимает. Конечно, глупо было надеяться, что Игорь его расхвалит, потому что… ну потому что это Игорь, что ещё сказать. Однако какие-то надежды на это у Димы были — они у него всегда есть. — Типичный Скрэппи-Ду, влез в самое пекло, разнёс полмагазина и пошёл дальше бегать и прыгать, — добавляет Игорь, усмехаясь. То, что дурацкая кличка почему-то особенно полюбилась именно Игорю, начинает задалбывать.

***

— Па-ра-па-па-па-пам! Дорогу щенка-а-а-ам! — хрипло ржёт Игорь, и Дима смотрит на него уничтожающим взглядом. Во всяком случае, он очень надеется, что способен такой взгляд состроить. Дима как раз сигналит медленно тащившейся впереди машине, когда Игорь решает опять поупражняться в остроумии. Полицейская сирена вопит на всю улицу — а водителю этой колымаги хоть бы хны. Дима, вообще-то, мог чувствовать себя супер-восторженно — ещё бы, ему доверили сесть за руль служебной машины, и сейчас они с напарником едут на серьёзное задание, даже мигалки и сирену включили! Дима краем глаза поглядывает на сидящего рядом Игоря. В глазах майора — острый азарт, жестковатый, жгучий, трогающий ухмылкой-оскалом губы. Почти животный азарт, наверное — Диминому искристому и наивному не чета. Потому показывать свой восторг Игорю сейчас не хочется — это как будто стыдно и неуместно, даром что он безумно рад. Вообще-то, Дима эмоции подавлять не любит — знает, что это объективно вредная штука, и Диме всё-таки непонятно, почему радоваться он не должен, хотя, в общем-то, рад. Но с Игорем это породит только новую порцию сравнений с мультиком и напомнит Диме, как Игорь его воспринимает. Ну то есть… никак, да. И вот это уже в свою очередь радость съест, поэтому Диме приходится сдерживаться и радоваться тихонько и про себя. Машина несётся по улице, хотя Дима и осторожничает — по словам Игоря, даже слишком. Но методы вождения Игоря, способные разворотить целые кварталы — это явно не то, на что Дима бы хотел ориентироваться. Однако шпилек по этому поводу не отпускает. Дима опять неосторожно косится на Игоря, и что-то так странно ворочается в груди. Потеря чувствительности — это не то, чем следует гордиться. Дима в мире неуязвимых (читай, однажды покалеченных) людей смотрится слишком нелепо и ярко — да и сам прекрасно знает об этом. На фоне Игоря — так особенно, но надо же такому случиться, что именно возле Игоря Дима иррационально и чувствует своё место, а оттого светится, как фосфор в темноте. Только вот Дима не должен снижать свою яркость, потому что она ему нравится, но обстоятельства складываются так, что он вынужден.

***

— Дубин, мы закладку будем с помощью твоего щенячьего носа искать? Ты почему не позвонил кинологам?

***

— Не-не-не, Димка, я тебя с собой туда не возьму. На тебя там ещё наступят, раздавят, а мне потом Прокопенко объяснять, почему это я не уследил.

***

— Дядя Федя думает ещё стажера взять в участок. Но это у нас целый щенячий патруль тогда получится. А мне тебя одного выше крыши хватает.

***

— Мне что, тебя на поводке учить ходить? Почему я выхожу, а ты хрен пойми где? Я тебя по всему притону должен искать?

***

— Ну удар у твоего мультяшного прототипа, конечно, получше поставлен будет.

***

Иногда Диме кажется, что он бы Игоря прибил. Вот ей-богу, ещё одно такое дурацкое снисходительное замечание — и кулаки зачешутся. Это уже невозможно. Игорь, конечно, никогда особой обходительностью с ним не отличался (он и без него ей не отличался), но во времена, когда Дима только пришёл и был Игорю совсем никем, это было объяснимо, хоть и грустно, и больно, а сейчас, когда они, вроде, даже друзья — это бесит. Да, откровенно бесит. Дима даже готов это признать. С ним не то чтобы сюсюкают, но… пренебрегают, принижают его способности, высмеивают? Вообще непонятно. И почему? Просто потому что он ну вот такой, да? Импульсивный, наивный, молодой, какой? Что с ним постоянно не так? В участке к Диме относятся примерно так же — но это все остальные, чужие, не Игорь. Эти пусть как угодно обзываются, Диме не настолько это… важно. Да и возразить им проще. Не факт, что от этого будет толк, но проще. С Игорем же невозможно, а он, как назло, дразнится больше всех. — Если бы я не знал Грома, решил бы, что это флирт, — совершенно неожиданно говорит Цветков, пока Дима заваривает кофе и себе, и Игорю в маленьком закутке, предназначенном для перекусов в участке. Дима так и замирает с кружкой в руках и стоит как истукан, чудом ничего не уронив и не разбив. — Но зная его, это просто банальное издевательство. Хотя, честно говоря, со стороны на флирт всё равно очень похоже. — Цветков заходится грубым смехом, даже гогочет. Дима краснеет — и сам не понимает отчего. То ли от смущения, то ли от стыда, то ли от разочарования. Он хочет взгляд отвести и вообще выйти отсюда. Это что получается, весь участок думает, что Игорь над ним открыто насмехается? А ещё напарник. А ещё друг. А ещё… А ничего больше. Но и всего остального, вообще-то, достаточно, чтобы вести себя с ним адекватно. Просто одно дело додумывать что-то такое самостоятельно, а другое — знать, что это ещё и со стороны выглядит унизительно. Ну чем Дима это заслужил? Цветков следит за его реакцией, и это вдвойне неприятно. Дима клянёт себя на чём свет стоит за то, что мимика у него живая и с лица всё читается на раз-два. Ему не единожды говорили, что он весь — как открытая книга, и ему даже рассказывать ничего не надо — он и без слов потрясающе палится. Дима молча забирает кружки и уходит, чувствуя подкатывающее раздражение. Такое впечатление, что совершенно всем всё с ним понятно и каждый знает, каким Диме быть не надо. Каким Диме быть надо, правда, что-то никто не говорит. Видимо, таким же циничным, равнодушным и насмешливым засранцем, как одна половина участка, или ленивым, незаинтересованным и безэмоциональным валенком, как вторая. Дима и сам не понимает, каким ему нужно быть, чтобы с его интересами считались. Почему-то вариант «быть самим собой» не срабатывает. Дима не вписывается никак. Он отдаёт Игорю кружку, ничего не говоря и вполне ожидаемо не слыша благодарности, чуть трясёт головой, словно усмиряя раздражение, и садится за свой стол. Достаёт скетчбук, разглядывает изрисованные страницы в поисках чистого листа. Дима грустно улыбается. Они с Игорем почти олицетворяли мем «большая собака и собака поменбше», и Дима думает, что было бы хорошо это зарисовать. Как-нибудь мягко, в пастельных тонах, трогательно. Он набрасывает силуэт первой собаки — немецкой овчарки с породной мордой, ровной линией спины, мощной грудной клеткой. Это Игорь, конечно. А рядом — собачка поменьше, то ли какая-то охотничья, то ли просто дворняжка, но виляющая хвостом и жизнерадостная. Обе собаки, вообще-то, были взрослые, верные, даже милые. Ни одна из них не хуже. Просто… их две разные, и им хорошо вместе. Было бы замечательно, если бы они с Игорем действительно воплощали этих собак. Жалко, что Игорь в нём равного не видит. Максимум — неуправляемого мелкого щенка. И в каком-то смысле он действительно маленький щенок, который с диким восторгом смотрит на старшего товарища, путается у него под ногами, лезет в неприятности, и вообще от него больше мороки, чем пользы. Но разве же это делает его хуже?

***

Поиск свидетелей увенчался успехом, и можно было возвращаться в отделение с высоко поднятой головой. Они шли пешком — Игорь вообще был любителем в прямом смысле этого слова побегать по городу, а Дима просто радовался ясной и тёплой погоде. Дима смотрит на город в закатных лучах и замирает. Игорь озадаченно останавливается рядом и, кажется, такого великолепия даже не замечает — щурится от яркости только. Это парадоксально: солнце же как будто специально его слепит, мол, обрати же на меня внимание, смотри, насколько я чудесное! А Игорь сигналов не понимает. Вот бестолочь. Ничего не объясняя, Дима достаёт из рюкзака скетчбук и набрасывает увиденное на чистом развороте. Персиковое небо, сочное, спелое, плавится в окнах, разливается на город и скрадывает расположенные вдали дома светлой мякотью. Оно такое трепетное, отчаянно смелое в своей мягкости, что Дима не может не любоваться. Сделав набросок, Дима жмурится на тёплом солнце, закрывает глаза, улыбается, и на сердце становится так легко и свободно. Дима очень любит улыбаться — он бы улыбался всю жизнь, если бы было можно. Иногда вот так чувствуешь на своём лице улыбку, понимаешь, что она трогает щёки, преображает тебя, и от этого хочется улыбаться ещё сильнее. Улыбка запускает по всему Диме разряд тёплой энергии — и он ощущает, что так действительно не просто впитывает свет солнца, но и отражает его. Когда Дима открывает глаза, то замечает, что внимательный взгляд Игоря направлен не на горизонт, а на него. Со стороны, наверное, он совсем странно выглядел сейчас? Глаза у Игоря искрятся в закатных лучах и кажутся бездонными, глубоко-глубоко в них тоже есть свечение сродни солнечному — даром что он Гром. Дима верит, что однажды ему этого свечения перепадёт больше, и он обязательно его пристальнее рассмотрит. А пока что Игорь просто смотрит с любопытством, без осуждения — и этого уже достаточно, чтобы Дима воспрял духом. Дима ещё раз оглядывает набросок на предмет его достоверности, одобрительно кивает и, захлопнув скетчбук, кладёт его в рюкзак. Игорь наблюдает за его действиями снисходительно. — Фломастеры в рюкзак положил? Дневник взял? Можем идти в школу? Опять за своё! Ну ведь только что всё так хорошо было. Вот обязательно этому Грому вечно всё портить? — Это… это эйджизм! — задыхается от возмущения Дима. Гром озадаченно склоняет голову набок. — Что такое эйджизм? На твоём языке — дедовщина. — Это предвзятое отношение к человеку, построенное на основании стереотипов о его возрасте. Игорь хмурится, переваривая услышанное, а Дима качает головой и тяжко вздыхает. Он не понимает, почему люди старше относятся к людям моложе хуже только из-за возраста — и наоборот. Самое худшее, что мы можем сделать — желать, чтобы время поторопилось, в расчёте, что это что-то изменит. Диме не хотелось его торопить. — Ну это ведь не он, — спокойно отвечает Игорь. — В твоей голове стружка из точилки вовсе не из-за возраста. Да и я не воспринимаю тебя так, как будто тебе пять лет. Он хмыкает, даже чему-то скалится. Улыбкой это назвать у Димы не получается ну никак. Хотя он изредка замечал, как Игорь тепло улыбается — это было очаровательно. Потому что это улыбка и потому что это Игорь, а значит, по определению прекрасно.

***

Дима в себе стайности никогда не отрицал. Ему хорошо в компании людей, ведь так он восполняет свой ресурс — постоянно что-то оживлённо рассказывая, чем-то делясь и не менее внимательно слушая, что ему ответят. Дима в людях, что бы там ни говорили, разборчив, но если уж выбрал, то будет верен до конца. Его преданность лёгкая, её, кажется, можно пальцами потрогать, она очевидна и осязаема, похожа на аксиому, не подлежащую доказательству, потому что он всегда стремится быть рядом — настолько, насколько это не нарушает личных границ, конечно. Поэтому когда друзья собираются вместе, он чувствует эмоциональный подъём. Юля приглашает их к себе в пятницу вечером, пообещав Игорю, что откормит, компенсируя неделю голодовок и поедания фастфуда, а Диму уговаривать и вовсе не нужно — он никогда не прочь. С Юлей они вообще поразительно легко сошлись, несмотря на совершенную непохожесть темпераментов и характеров. Видимо, взаимная цель вывезти на себе натуру Игоря Грома действует эффективнее любого тимбилдинга. Юля не насмехается, не гнобит — снисходительно, правда, всё равно иногда поглядывает, но явно без негатива или презрения. Диме этого достаточно, чтобы чувствовать себя комфортно. Этот вечер обещает быть долгим. Юля предлагает много разных вкусностей, спрашивает, что они будут пить, но Дима от алкоголя отказывается — пить он особо не любит, даже не потому, что пьяный Дубин — субъект непредсказуемый или неадекватный, а потому что пьяный Дубин — существо грустное. Почему-то. Не всегда способное в позитив. Игорь, однако, выпить соглашается. Дима сомневается, конечно, что Игоря легко споить — ну в самом деле, вы посмотрите на эту махину. Но всё-таки стопки после третьей Игорь начинает задираться. Так Юля узнаёт, что Дима — Скрэппи-Ду, хотя сам Дима едва ли хотел предоставлять ей эту информацию. На самом деле, это уже даже не раздражает, а порядком злит. Здесь ведь даже не работа, Дима Игорю не стажёр, не неумелый напарник, над которым можно постебаться. Дима сидит здесь без формы, без желания переносить рабочее на личное, без терпения слушать опостылевшую кличку. Дима здесь Игорю друг и имеет право восприниматься на равных. — Кто тогда в твоей системе ценностей ты, Игорь? — спрашивает Дима чуть более резко, чем планировал. Юля насторожённо переводит взгляд с одного из них на другого. Её ярко-красные волосы как предупреждение, что лучше не стоит, опасно. — Я? Майор Игорь Гром, лучший полицейский в городе. Приятно познакомиться. Хотя… — Игорь усмехается, но видя, как Дима напрягся, легонько пихает его в плечо. Настолько легонько, что Дима, сидя на стуле, пошатывается, как если бы его пихнул в бок бурый медведь. — Игорь, ты нам Диму сейчас сломаешь, — шикает Юля, и лицо у неё озадаченное, словно она совершенно не понимает, почему обычно мирная дружеская обстановка потрескивает от напряжения. — Ну, по первоначальной версии, если я — Скрэппи-Ду, то ты, выходит, Скуби-Ду, правильно? Игорь на это лишь фыркает, а Юля говорит, усмехаясь: — Вот они, слева направо… Дима бы посмеялся в другой ситуации, но сейчас что-то несмешно, и он прячет своё негодование, жуя нарезанный дольками апельсин. Тот неприятно кислит во рту. Игорь поглядывает на него как-то непонятно, но Дима на взгляд не отвечает.  — Я правильно понимаю, конфликт состоит в том, что вы роли мультяшных собак не поделили? Это звучит действительно абсурдно, и Игорь не выдерживает — тихо смеётся. Дима улыбается уголками губ скорее вымученно, потому что проблема-то не в этом. Даже не в самой кличке. А просто… просто Дима хотел бы, чтобы к нему относились серьёзно. Это, естественно, Димины проблемы, и даже вслух о таком не скажешь — подумаешь, на ровном месте раздул трагедию. Игорь в жёлтом свете Юлиной квартиры светится уютом. От него исходит какая-то особенно домашняя и уверенная энергетика, он очень расслабленный, спокойный и красивый — и всё это не для Димы, не по Диме. Потому что Дима — маленькая смешная собачка, над которой впору потешаться или помогать из жалости, но уж никак не кто-то, кто достоин внимания и… интереса? Игорь как-то спрашивал, какие у него недостатки — хотя вопрос этот был явно риторическим. Так вот визуально, конечно, Дима бы их не нашёл — он всё-таки художник и имеет представление о прекрасном. Дима, правда, до сих пор смущается при одном воспоминании… каким же он себя мелким и неказистым почувствовал при взгляде на совершенного Грома. Но главный твой недостаток, Игорь — это характер. И здесь уже у Грома полная беда. Игорь… сложный, и он гораздо лучше, чем хочет казаться — Дима знал это всегда и постоянно надеялся, что ему удастся это из Грома вытащить, проработать это с ним, чтобы… чтобы что? Порадоваться? Погреться? Вернуть это Игорю, чтобы тот научился вести себя чуть по-другому? Дима не знает.

***

Терпение Димы лопается неожиданно, но неминуемо. Убийство. Расчленённый труп на детской площадке. Игорь получает звонок, когда они шляются по подворотням в поисках зацепок по краже в крупном размере. Накрапывает мелкий холодный дождь, и Дима, кутаясь в ветровку, смотрит на Игорево мрачное лицо и сразу ожидает чего-то плохого. Не зря. — Возвращайся в отдел со всем, что мы с тобой сейчас собрали, и посиди с этим делом ещё. А я поеду на вызов. Дима не верит своим ушам и упрямо вздёргивает подбородок, пытаясь заглянуть Игорю в глаза. — Нет. Я пойду с тобой. Игорь тихо рычит. Он выглядит непреклонным, и Диму это режет без ножа. — Не надо тебе это видеть, понятно? Дурно станет. Испугаешься — там немудрено испугаться. А мне некогда будет тебя откачивать. Это звучит оскорбительно. Пренебрежительно. Не высокомерно, но достаточно отталкивающе, чтобы Диму передёрнуло. Если Дима другой, ещё не значит, что он не видел крови, смерти, боли. Он пошёл в полицию не для того, чтобы бояться этого, не для того, чтобы его напарник сам распоряжался, на что у Димы хватит смелости, а на что нет. Он пошёл в полицию, чтобы помогать людям. И он знает, какой ценой обходится эта помощь. Дима был восприимчивым, да, пожалуй, но ведь он никогда не романтизировал насилие и боль, не видел в жестоких преступлениях ничего забавного или даже любопытного. Он видит в них то, что нужно предотвратить, или то, за что нужно покарать. — Знаешь что? — голос предательски дрожит. — На самом деле я действительно боюсь, понятно? Но только не преступников и трупов, хотя их я тоже могу бояться, потому что я не машина, Игорь, да? Глаза у Игоря становятся тёмными-тёмными, как грозовые тучи перед ливнем. Он тяжело молчит, но Дима не останавливается. Вся горечь и вся злость на Грома находят своё словесное выражение. — Я боюсь, что на практике полицейская служба не оправдает моих идеалистичных, как вы считаете, ожиданий и на самом деле я никого в этой системе по-настоящему не спасу. Боюсь, что всё, во что я верил и к чему стремился, окажется неправдой. Как тебе такие мысли от зелёного стажёра, м? — Дим… — Игорь пробует перебить, но у него не выходит: Дима уступать не намерен. Он только и делал, что шёл на уступки. — Вы все любите говорить мне, что всё плохо, сложно, что я наивный, глупый и ничего не соображаю, да? И при этом думаете, что открываете мне Америку, ага, своими глубокими житейскими истинами? Да ты хоть знаешь, сколько лет подряд я всё это слышу от всех, кому не лень? И никого из этих людей я, вроде, не спрашивал, — последнее звучит колко и едко. — Лучше бы научили чему-то дельному, что я смогу применить, что реально поможет мне, а не хором пытались внушить, что я какой-то не такой. Это легче всего, ты знаешь? Игорь ошарашенно молчит. С ним вообще выстроить диалог не получится. Это же Игорь, он не хочет и не умеет в диалог. Не хочет, потому что не умеет, или не умеет, потому что не хочет — кто его разберёт. Дима честно пытался, потому что ему было важно. Дима не отступал — и в этом была его сила. Не отступал, даже когда Игорь самым резким образом показывал, что Дима ему что кость в горле, а Дима, вообще-то, ранимый, ему больно было, но он терпел и старался быть достойным Игоря. — Жизнь — это не только соревнование за звание того, кому было больнее. Я в этом уверен, понятно? А вы только и пытаетесь, что внушить мне, что я неправ. Что я страдал недостаточно, чтобы что-то понимать. И если я сломаюсь, вы даже обрадуетесь, верно? Конечно, ведь вы же говорили. И это, по-вашему, жизнь — всё время ждать, пока тебя сломают, чтобы, когда это случится, чувствовать мрачное удовлетворение? Но знаешь, в чём разница, Игорь? Я умею ценить то, что у меня есть, ещё до того, как у меня это отнимут. У вас почему-то даже мысли в голове не появлялось, что так можно. У Димы дрожит всё — голос, руки, колени. Дима устал так жить. Устал жить в мире, где концепция вечного ожидания страдания сжирает всё хорошее, что в жизни есть. — Никакие вы не собаки. Вы смотрите на меня, как гиены на козлёнка. А я ведь восхищаюсь вами. Восхищаюсь тобой… — Дима захлёбывается в собственных словах, заставляя себя замолчать, пока он не раскололся окончательно. Игорь умеет раскалывать — и в прямом, и в переносном смысле. Гром предпринимает попытку подойти ближе, но Дима отступает на шаг назад — резко шарахается, чтоб неповадно было. — Вперёд. Иди, смотри на трупы, бей людям морды, делай, что хочешь. И заметь — совершенно один, как ты всегда хотел. А я пойду бумажки поперебираю, меня же за этим к вам… Принеси-подай, больше я ни для чего тебе не нужен… — Дима машет рукой, не договаривает. В горле стоит ком. Какой в этом смысл. Всем ведь наплевать. Он даже сейчас ведёт себя как ребёнок. Гром уж точно думает так. Он всегда только так и думал. А с другой стороны… не всё ли равно теперь, что он думает? Дима чувствует, что расплачется сейчас, но он себе не даёт — нельзя. Он достаёт из рюкзака скетчбук, вырывает рисунок с двумя собаками, с размаху тычет им Игорю в грудь и уходит, не желая оборачиваться. Хотя хочется… хочется, чтобы можно было просто перешагнуть через этот разговор, как через грязную лужу у него под ногами. Дима мог бы — Дима добрый. Дима жалкий. Так все считают, и сам он не исключение. Но Дима живой. Он мягкий. И у него есть сердце. И сердцу этому сейчас очень больно, оно страдает и рвётся на части оттого, что не может любить. Он бы опять побежал за Игорем, как Скрэппи-Ду за этим глупым огромным догом, послушно виляя хвостиком, если бы только Игорь хоть немного поменял своё высокомерное, равнодушное отношение, если б вообще Игорь поменял хоть что-то. Но Игоря, видимо, всё устраивало, а Диму нет.

***

Дима с Игорем больше не разговаривает. Он сам удивлён, что так хорошо держится — Игорь пару раз пытался завести разговор как ни в чём не бывало, но Дима отвечал сухо и только если это касалось работы. Прощения Игорь, конечно, не просил. В солнечном сплетении болезненно тянет. Оно как будто больше не солнечное. В участке непривычно притихшего Диму замечают сразу. Постоянно пытаются выведать, что произошло, но Дима не хочет ничего объяснять — это никого не касается. — Гром такой потерянный по отделению бродит. А вы даже ничего рассказать нам не хотите. Что-то плохое случилось? — как бы между делом спрашивает Зайцева, и Дима не знает, что ей на это ответить. Ну не правду же, в самом деле. Хотя Дима правду любит. Если Игорю грустно, что он Диму обидел, то это хотя бы как-то смягчает ситуацию. Вообще, Дима бы не утешился тем, что кому-то грустно, но в данном случае переживания Игоря означали бы, что ему на Диму всё-таки не настолько наплевать, чтобы сделать человеку больно и даже этого не заметить. В свою очередь, это уже хоть немного, но способно утешить. Правда, ничего всё равно не меняется. Вряд ли Игорь станет извиняться. Да и за что? За то, что не думает, что Диме можно доверить что-то ответственное? Или за то, что ему всё равно? За это, наверное, не извиняются. За грубость, правда, извиниться можно было бы. За обидный стёб тоже будет не лишним. — Игорь не даёт мне нормальных заданий и хорошим напарником тоже не считает. Воспринимает как обузу и всегда рад лишний раз мне об этом напомнить. Это, как ты понимаешь, неприятно, — вздыхает Дима, сократив свои острые душевные переживания до нескольких сухих фактов. Это на него не похоже даже. Ксюша задумчиво его рассматривает, прежде чем неуверенно ответить: — Игорь, конечно, бывает неучтивым. Ну, это мягко говоря. Уж больно у него своеобразное видение правильного, а прислушиваться к кому-то ещё он не привык. Но думаю, ты лучше меня знаешь, что это не значит, будто он плохой человек. Дима устало стягивает с переносицы очки. — Я никогда не считал, что он плохой. Наоборот. Просто мне такое отношение не нравится, он перебарщивает. Оно кому угодно бы не понравилось, Ксюш, ты же понимаешь. — Он никому никогда не уделял столько внимания на моей памяти, — вкрадчиво отвечает Зайцева, и Дима даже не понимает сразу, к чему она клонит. — Не думаю, что он не даёт тебе опасных поручений из-за пренебрежения или недоверия. Дима недоумённо на неё смотрит. Тогда он вообще не может дать никаких объяснений Игореву поведению, кроме банальной вредности. Но Игорь, вроде, не настолько вредный. — А почему тогда? Она жмёт плечами и мнёт в руках стикер с чьим-то номером телефона. — Ну-у-у, возможно — ну это только возможно — что он так о тебе заботится. Дима не переспрашивает «он что делает?» скорее чудом, чем контролируемо себя переборов. Удивление от такого предположения уж слишком велико. Волшебство какое-то. Если представить, что Игорь Гром может так по-идиотски, грубо, нелепо, как никто этого не делает, выражать заботу, то получится… то получится… в общем-то, максимально в стиле Игоря Грома. Такое допущение заставляет брови Димы уверенно поползти наверх. — Я с-с… сомневаюсь, — заторможенно проговаривает Дима, всё ещё отходя от лёгкого шока, вызванного этим предположением. Дима себя знает, конечно, достаточно, чтобы понять: если только его мягонький мозг примет эту гипотезу в работу, Дима непременно в неё поверит, потому что Дима, блин, захочет в неё поверить. Дима уже очень хочет в неё поверить. Но будь это так, в чём сложность извиниться? А Игорь считает, что за заботу нужно извиняться? А Игорь себе-то может признаться, что это забота?

***

Дима готов лезть на стенку. У него, кажется, прямо сейчас от тревоги случится нервный срыв, и он бегает по всему участку, как бешеный кролик, тормоша всех, кого только можно. Если бы Игорь не был таким твердолобым и нетерпеливым, всё было бы в порядке. Если бы Игорь дождался, пока подозреваемого хотя бы пробьют по базе, наведут справки, направят запросы куда следует, и соберут группу задержания, прежде чем соваться к нему домой, Дима бы сейчас не переживал. Но Игорь же никогда никого не слушает, поэтому опять полез в пекло в одиночку и даже без табельного оружия. Что он там себе при этом думал-думал-думал, Дима не знает, но сейчас это и не важно. Важно то, что Игорь с голыми руками пошёл на рецидивиста, который засветился не на мелких кражах, за одну из которых Игорь его и хотел задержать, а на том, что заманил таким образом к себе домой полицейского и убил особо жестоким способом. Когда Дима это выяснил, ему захотелось выть. Когда Игорь ожидаемо не взял трубку после пяти звонков, Дима поднял вой на весь участок. Наряд собирается слишком медленно, машина едет медленно, всё происходит медленно — в любой момент может стать поздно, и Дима старается отогнать от себя эти мысли — от них темнеет в глазах и начинают подрагивать руки. Дима не справляется, да. Дима слабый и эмоциональный, он не предназначен для этого. Но Дима не сдастся ни в коем случае — ни за что он не отступит. Когда машина наконец подъезжает к частному дому, расположенному по адресу, указанному в базе данных, Дима уже успевает извести себя полностью. На улице слышится стрельба. Входная дверь оказывается не выломана, и это Диму доводит окончательно, ведь получается, что преступник открыл Игорю сам и сейчас им придётся тратить время, чтобы попасть внутрь. Раздаётся ещё один выстрел. Цветков выбивает окно, и Дима, не думая ни секунды, прыгает внутрь. Внутри оказывается темно, слышится чей-то злобный низкий голос и скрип деревянного пола. Дима не угадал с комнатой. Он слышит, как наряд пробирается в дом следом. Игорь оказывается жив. Он прячется за шкафом, пытаясь отбиться тем, что попадается под руку. Дима неуместно вспоминает о том, как сам прятался так же от алкаша в продуктовом. Потом всё происходит слишком быстро. Дима стреляет предупредительно, потому что… не может выстрелить в человека просто так, не дав ему шанса одуматься, даже если это отъявленная сволочь. Но преступник, очевидно, к предупреждению остаётся глух. Раздаётся ещё один выстрел. Дима отпрыгивает в сторону, но недостаточно быстро, чтобы успеть, боль прошибает всё тело, и Дима с отрешённым любопытством смотрит, как из раны в районе бедра начинает хлестать кровь. Интересно, это венозное или артериальное кровотечение — ха, его миллион раз учили, а сейчас он даже не может сориентироваться. Наверное, всё же венозное. С артериальным была бы полная шляпа. Дима видит, как Игорь выскакивает из укрытия, резким ударом сшибает преступника, отвлёкшегося на Диму, с ног, как Цветков подскакивает к ним, выбивая из рук поганца пистолет, и цепляет его наручниками. Фокус теряется. Потом Дима слышит окрик, видит испуганное лицо Игоря с глазами по пять рублей, ошалело уставившегося на… самого Диму, получается? Игорь вцепился в его плечи, что-то сбивчиво говорит, но Дима с трудом связывает его слова между собой. — Зажгутуй, пожалуйста, — тихо просит Дима, прежде чем зрение расфокусируется окончательно.

***

Когда к Диме допускают посетителей, он уже более-менее жизнеспособен. Гром выглядит помятым, всё ещё несколько напуганным, и Дима про себя поражается, во-первых, тому, что Игорь, видимо, действительно волновался, а во-вторых, тому, насколько такой Игорь не похож на того, которого он чаще всего видел в участке. Игорь садится на стул возле кровати, смотрит встревоженно, и у Димы в груди от этого взгляда что-то ёкает. — Ты как? — вместо приветствия спрашивает Игорь, и Дима слабо улыбается. — Всё нормально, спасибо. Бедро тянет тупой болью, поворачиваться ужасно неудобно, но всё это кажется Диме терпимым, ведь не это же, в самом деле, главное. Он справится. Игорь отводит глаза. — Я уже думал, что ты помрёшь там. Притом, знал, что ранение не смертельное, ничего страшного, но кто тебя знает, Дубин, зараза ты такая — я всё равно офигел от жизни. Дима смотрит на него внимательно, ничего не говорит, и всё это кажется таким удивительным. Оказывается, майор Гром может потерять способность рационально оценивать ситуацию из-за какого-то там зелёного стажёра. Парадоксально, но… трогательно. — Ну вот скажи мне, зачем ты туда полез? Зачем так поступил? Зачем церемониться с ним стал? Вот… такой ты… как тебя такого Земля носит, я не понимаю. Дима невесело усмехается: — Да вот… чуть не унесла. Игорь вскидывается в возмущении. — Дурак. Дима комкает край одеяла и отчего-то улыбается — то ли виновато, то ли довольно, и даже сам не берётся ответить, чего в его улыбке сейчас больше. — Ты мне жизнь спас, — потрясённо говорит Игорь, уставившись в одну точку. — Маленькая смелая собачка. Только не это, ну пожалуйста. Диме кажется, что, будь он хоть на смертном одре, Игорь не оставит эту ассоциацию, не расстанется с этой хахайкой, даже если Дима натурально помрёт, чтоб этого больше не слышать, хотя, возможно, даже потом, на небесах, всё равно станет этим Диму доставать. — Господи, Игорь. Только не Скрэппи-Ду. — Ну что? Классный же персонаж. Все дети были от него в восторге, — потупив взгляд, говорит Гром. — А я правда глупая, трусливая псина. — Я готов быть собакой поменьше, но маленькой собачкой я быть не хочу, окей? А ты… ну никакая ты не трусливая псина, — фыркает Дима. Голова гудит то ли от этого разговора, то ли сама по себе. Гром становится мрачным и серьёзным — собой обычным. Но — грустным. — Трусливый. Я же даже не извинился. Дима многозначительно молчит. Он правда хочет помочь — всегда хочет, но сейчас ему принципиально важно, чтобы Игорь сделал что-то сам, предпринял усилие, преодолел себя. Дима ждёт. Игорь, кажется, всё понимает, тяжко вздыхает, поднимает взгляд и выпаливает: — Прости. Когда я слушал тебя тогда, мне захотелось, чтобы… весь мир перед тобой извинился. Да и перед такими, как ты. Если такие вообще ещё есть. Я имею в виду… ну в смысле… такие хорошие. Захотелось весь участок построить и каждого заставить тебе сказать что-то нормальное. Но при этом я даже сам ничерта не сказал. А потом, когда ты решился меня спасать, ещё и сам пострадал… я такой сволочью себя почувствовал. Хотя я не со зла же тебя отправлял подальше. Просто мне казалось, что так будет лучше. Тебе. Игорь опускает голову и замолкает. Диме вообще-то много для умиления не надо. Игорь Гром, который с виноватым выражением лица сидит подле него и — господи помилуй — извиняется, окупает необходимый минимум с лихвой. Пожалуй, на несколько месяцев вперёд. У него теперь бесплатная подписка на Димино умиление, да. Игорь где-то достал промокод. Даром что этот промокод в открытом доступе, но сам факт, что Игорь старался! — Я никогда не думал, что, короче, твоя ситуация — это когда толпа бакланов каждый день говорит тебе, что у тебя ничего не получится, шутит тупые шутки и вообще… как я, ага, знаю. То есть не так. Для нас это норма, но ты-то другой. Потому что… умеешь видеть лучшее во всём, а мы — уже нет. Дима радостно вспыхивает. Даже ёрзать на кровати больно — и это единственное, что его удерживает от того, чтобы кинуться Игорю на шею. Вообще неважно, как к этому отнёсся бы сам Игорь — Дима бы осмелел. Но вот… не судьба, к сожалению. Потискать Игоря, правда, всё равно нестерпимо хочется. — Всё хорошо, Игорь! Теперь всё очень хорошо, я совсем на тебя не злюсь. И прощаю. Игорь улыбается — несмело так, осторожно, и Дима клянётся, что зарисует это раз двести. Воцаряется уютная тишина. Дима чувствует слабость, но ему, несмотря на это, так хорошо. Да будь он хоть трижды подстрелен, всё было бы не зря. Но Игорь сидит озадаченный и всё ещё как-то странно на него смотрит, отчего Дима теряется. — Ну чего ты? Ну я же больше не злюсь, ну Игорь! Игорь криво усмехается, качает головой и угрюмо вздыхает. — Это… не всё. — А что ещё? — удивляется Дима, и звучит при этом легко, участливо, словом, наверное, как всегда. Игорь выглядит как-то непонятно. Словно у него есть неразрешимая моральная дилемма, доступ к которой Диме закрыт, и ясно, что без дозволения Игоря туда не попадёшь и ничего не узнаешь. Весь Игорь в этом — к его доверию нужно долго, кропотливо подбирать ключи, чтобы не спугнуть его, не вызвать агрессию, не… не налажать, одним словом. И Дима старается. Он ластится, ложится брюхом вверх, как щенок, даже щенком не являясь, только чтоб показать, что он точно не причинит зла и совершенно безоружен. Дима этим рискует, наверное, ведь сам показывает безоговорочное доверие, но он верит, что это стоит того. Главное, чтобы в ответ не пнули тяжёлыми полицейскими ботинками по незнанию или с непривычки. — Да я очень сомневаюсь, стоит ли говорить. Вдруг тебе не хотелось бы этого слышать. Игорь Гром осваивает курс эмпатии семимильными шагами. Он даже пытался подумать, чего бы Диме не хотелось услышать. С ума сойти. Дима готов хвалить его за каждую мелочь — потому что, вообще-то, это для таких, как Игорь, не мелочь вовсе, а тяжёлый труд. — Игорь! — восклицает Дима растроганно. — Но… вообще-то, я не сахарный. Ответом Диме служит уже знакомый насмешливый взгляд. — Спорно. Дима страдальчески стонет: — Ну мы же только что договорились, что без этого. Без того, что я беззащитное не пойми что. Дима, конечно, держит в голове, что на один шаг вперёд приходится два шага назад, но слишком уж долго они пляшут возле этой точки — её бы реально побыстрее пройти. — Какое беззащитное? Я вообще-то другое имел в виду. Дима чувствует, что запутался окончательно, и, судя по выражению лица Игоря, никто ему помогать с этим не собирается. — Я не понимаю. Игорь молчит с полминуты, и Диме кажется, что он начинает вылавливать отдельные эмоции растерянности, неуверенности, сомнения на его лице. А потом Игорь вдруг пододвигается чуть ближе и берёт Димину руку в свои. Смотрит внимательно, пронзительно, немного грустно, и Дима не знает ничего — у него в голове пусто, сердце стучит где-то в горле, а в ушах шумит. Игорь ждёт несколько секунд, как будто опасаясь, что Дима оттолкнёт, но Дима был бы сумасшедшим, если бы оттолкнул. А потом Игорь мягко целует костяшки, и Дима чувствует его лёгкую щетину на своей коже, и всё так… до странного правильно, удивительно, невозможно, но... происходит? — Игорь! — с придыханием шепчет Дима и второй рукой аккуратно зарывается в громовские волосы. Солнце возвращается в солнечное сплетение.