Как ящерица с грибочком подружилась

Золотистые лучи солнца неспешно скользят по травинкам, задерживаясь на кончиках, прежде чем постепенно исчезнуть. Каждый шаг звучит приглушённо, словно весь шум тонет где-то в пространстве. Жадная лесная сирена — хвоя поглощает шуршание под ногами и неестественные шорохи. Она забирает все звуки к себе, в землю. Они скользят меж почв, постепенно удаляясь и рассеиваясь. Блаженная тишина, засасывающая всё на своём пути, после насыщенного шумного дня. Ночь, как добрая и ласковая мать, заботливо убаюкивает всё вокруг, оставляя место лишь покою и уюту. Где-то вдалеке виднеются очертания черепичных крыш маленьких деревенских домиков. Дымок небрежными мазками проявляется на полотне неба, взрывающегося цветами малинового, рыжего и золотого на горизонте. Парень отворачивает голову от заходящего солнца, обернувшись на свои корзины. Сегодня они полны улова — большое лукошко пестрело алыми оттенками, переливаясь на все лады. Крупные спелые ягоды теснились друг на друге, почти выпирая из плетушки. Вторая же корзина была заполнена грибами: оранжевые, почти рыжие, лисички с боровиками. На вершине красовался король сего поселения — в карминовой от стыда шляпе с девственно-белыми пятнами, он лежал посреди своих подданных на изящной тонкой ножке. Странное свечение исходило от его «короны» — слегка зеленоватое, похожее на туман в потёмках, словно неземное. Создавалось ощущение величественной ауры, окутавшей маленького повелителя поляны. Темноволосый парень с интересом задерживает взгляд на странном грибе, как и несколько часов назад, когда сокровище было найдено среди его сородичей, слегка выделяя странного обитателя сиянием и причудливыми узорами. Их, цепкий взгляд любителя лазать по лесу, выделил сразу. Этим он сначала и зацепил. Явно уж не у каждого мухомора на ножке вырезаны непонятного происхождения завитушки и крючочки, образующие четкий орнамент. И уж точно это дело не матушки природы. У королевских особ почти никогда не бывает промахов. И, к сожалению, находиться без охраны — точно один из таковых. Но мнимая беззащитность была лишь с виду, чего молодой парнишка в силу возраста ещё не знал. Ну, если конечно шестнадцать лет — еще парнишка. Пусть этот деревенский житель был бы точно не согласен с подобной формулировкой. Но благо он был без понятия, что за ним следят, а значит, и отозваться не мог. Что и к лучшему, на самом деле. Ведь уходить в мысли на окраине леса вечером, когда ещё солнце не полностью потонуло за горизонтом — абсолютно точно не хорошая идея. Но на то пареньку и шестнадцать, что он игнорирует многие возгласы здравого смысла. Именно поэтому он не считает плохой идеей бросить все свои корзины и помчаться в чащу за ярким всполохом рыжего, удирающего сквозь колючие заросли да темные деревья. Может, причина была в плохом зрении несостоявшегося грибника, а может и в скорости всполоха, только достаточно скоро удаётся разглядеть, что это вовсе не огонь, а лиса. И очень быстрая, надо сказать. Да что там, скакать через кусты, несясь по неизведанным тропам, лавировать сквозь деревья и непонятного происхождения шедевры природы — тот ещё навык, которым обладает не каждый. Поэтому парень несколько раз влетает в нечто колючее, и проваливается ногой в неглубокую нору, пытаясь угнаться за молодым лисом в неравной схватке. Это получается из ряда вон плохо, что всегда и приводит к плохому концу. Ну может, и не совсем плохому, но абсолютно точно не лучшему. В почерневшей от грязи одежде, потный и усталый. В таком образе предстаёт человек перед ночным лесом. Лесом, что даёт запнуться об корень и с размаху упасть не на мягкий ковёр из трав и мха, а на жёсткую землю с упругими корнями и твёрдыми кочками. Сейчас человек не царь природы в живописных одеяниях и топором в руках, а съёжившийся от удара молодой пацанёнок, хрипящий от боли и тонущий в разноцветных иллюзиях собственного плохого зрения. Эдакая игра разума, что решил очень жестоко пошутить над своим хозяином, вдобавок играясь со звоном в ушах, и подкидывая различные абстракции всевозможных цветов, форм и размеров, на которые расплывался окружающий мир. В очередной раз проваливаясь на разноцветных кругах, мальчишка стонет от пытки, которой стало его тело, расходясь почти режущей пульсацией по мышцам, и ноющей кожей на подбородке, на радость расплывающегося безумством сознания. Только то еще не ожидало, что к бешеному круговороту красок со звуками прибавятся ещё и насмешливые интонации, бьющие прямиком в черепную коробку. Насколько можно было разобрать сквозь звон, даже очень человеческие. В последней попытке устоять на краю сознания человек съёживается, хватаясь за голову, моля о некой пощаде, и как черт из коробочки, всё прекратилось. Ни резко, ни грубо, нет. Всё просто утихло, даже плохая игра скрипача в ушах. Вместо звуковых галлюцинаций заструилась тихая, мягкая мелодия. Она ласкала слух, будто морские волны, перетекая с одной ноты на другую, словно разные драгоценные камни сияли на все лады. Тонкая, словно ниточка или лоза, оплетала и баюкала, постепенно углубляясь и набирая силу. И вот уже паренёк не валяется на земле у твёрдых корней могучих дубов, а медленно поднимается, спотыкаясь и почти полностью падая вновь. Музыка, расходящаяся по всему пространству, была подобно туману, укрывая всё вокруг и вводя в некий транс. Гипноз, безумие, от которого не хочется сбегать. Забытьё манит, стараясь заполучить нерадивого мальчонку. Утягивает за собой, упрашивает пуститься в неспешный танец. Душа тянется к этой силе, хочет слиться в единое целое. Но яркий синий всполох озаряет на миг сумасшествие леса, и человек словно очнувшись поспешает устремиться за исчезающим огоньком. Ветки хлёстко бьют по телу и ногам, однако упрямец продолжает свой путь. Продирается сквозь листву, разводит в стороны огромные шумные папоротники, перешагивает через поваленное некогда дерево, в темноте чудом не зацепившись; вот уже было до огонька совсем немного осталось, только руку протяни, и музыка с каждым шагом всё крепла да росла. Юноша выбрасывает руку вперёд, в последней попытке поймать непонятный свет. Застывает, не в состоянии приблизиться. Он делает усилие над собой, словно пытается преодолеть неизведанную силу. Все надежды дотронуться до прекрасного рассыпаются осколками уродливого стекла, как зеркало в его мастерской. А потому остаётся лишь смотреть. Всматриваться в сияющее пламя цвета индиго, медленно пожирающее само себя; тонущее в собственных языках, причудливо скрючивавшихся в воздухе. Это пламя не похоже на огонь в его печи, совсем нет. Оно дикое, свирепое. Ему чужды нормы морали, людские законы. Сотканное из сотен искр, рождающихся в кострах усталых путников, обладает невиданной мощью, первозданной силой. Необузданное, поражает своей яростью, что даже лес в своей проклятой пляске жизни останавливается преклонить колено пред ним. Эта ясная синева манит, будто раскрывает свои объятия. Наивный путник. Ему кажется, что совсем немного — и он сможет заглянуть за очаг синевы, словно за радужку глаз, и увидеть там ещё. Что-то волнительное, настолько захватывающее, что окружающий мир уже будет не важен. И смотрит. Смотрит-смотрит-смотрит. До отвратительно болящих глаз, до слезящейся оболочки слизистой. Заглядывает за грань природы и человечества, смотрит на бешеную мазурку настоящего с прошлым. И замирает. Пока за спиной издевательски сладко пропевает чей-то голос: — Куда-то собираешься, мой хороший?