Ночная исповедь

23 июня 2002       Этой ночью спалось плохо. Хотя, на самом деле стоило сказать, что вообще никак. Пропалив взглядом остекленевших глаз потолок ангарной подсобки, я определенно уже добрался бы до самых дальних уголков космоса, если б мог. Однако, взгляд в потолочную плитку сопровождался не изучением рельефа полимерного покрытия, а, скорее, отражением воспоминаний на нем, как на полотнище для проектора в кинозале…       Общаги при школе не было, в этой подсобке я и жил, коротая каждую ночь на потрепанном диване. Сам к себе никак не мог приклеить ярлык бездомного и такое жилище мне было даже в кайф, в конце концов, ночами тут, у полигона, было ни души в радиусе пяти километров. Однако, такое простое и привычное отношение многие не понимали, а некоторым было и жаль меня, отчего те пытались предложить хоть какие-то варианты с получением «человеческого» жилья, от которых я, впрочем, вежливо отказывался.       Ночное отчуждение мне было даже лучше. Оно давало глоток воздуха тут, на чужбине. Никто не мог помешать гулять по территории в абсолютно любом месте, с головой погрузившись в свои мысли. А думал я много и думал о всяком. Но сейчас, пожалуй, даже не стоит заостряться на обычных мирских заботах, мысли о которых тоже посещали меня. Человека убрать с Родины можно, а вот Родину из человека…       Воспоминания о службе посещали меня часто. В обыкновенный миг мозг не давал видеть что-то, кроме будничных эпизодов. Бои на войне — это будни, поэтому какая-нибудь приходившая перестрелка меня не «развозила». Но чертов разговор недельной давности щелкнуть заставил меня капитально, если сравнить все время до. Быть может, я сказал слишком от души, быть может давненько не оглядывался далеко назад, но… Все слова о смерти, о крови, все они приобретали непосредственные иллюстрации. Я видел их, как навязчивые сны и картины, мертвые посещали меня ночами, а каждая попытка заснуть вновь выдавала мне билет в кинозал с фильмом от первого лица, имя которому вовеки веков было «Афганский синдром».       Глядя на оступившихся с пути дембелей, я, наверное, не мог причислить себя к таким. Возможно потому, что не убивался в собственной слабости и беспомощности от того, что нашел силы устроиться на работу и жить дальше. Возможно оттого, что не запил, не скурился и не начал ширяться. Возможно потому, что сохранил хоть какой-то человеческий облик, постаравшись сразу влиться в дело, дабы не отвлекаться по пустякам.       Да, я работал в обыкновенном, ничем не примечательном обличии. С самого начала — старался хотя-бы влиться в коллектив механиков. Потом — уже, скорее, главенствовал там, пусть и неформально. Но в делах, в общении, я был, словно, в социальной тарелке. Я уделял внимание любимому делу и людям, с которыми было приятно находиться рядом. Это дает разгрузку. Это помогает держаться на плаву.       Однако, когда гасло освещение ангара и остывал на губах прощальный поцелуй от Тсучии, настрой катился в другую сторону. Во тьму, тьму такую, в которую погружались на очередную ночь окрестности.       Нынешнюю неделю это ощущалось особенно остро. Самая проклятущая жуть, что я бы не решился вспомнить даже за чаркой, посещала меня еженощно, фильмом крутилась в голове, где остальные мысли затихли и сгинули. Выколотые глазницы окон на изуродованных лицах домов затаившегося Грозного, чавкающая с каждым шагом грязь, вскрытые, словно чрева, цинки и снарядные ящики, ржавые остовы развороченных, словно петарда консервной банкой, бронемашин, заварившаяся коркой на броне кровь и… Тела. Полусгоревшие маскхалаты, изорванные пулями ватники, в дырах которых расцветали бурые «розочки» кровавых пятен, аккуратные дырочка в каске — входное и выходное отверстия снайперской пули…       Получая вечный покой за стенками гробов, уходили в Моздок и вчерашние школьники и бывалые краповики, которые учили нас, молодняк, жизни. Ушел и, как оказалось, единственный в моем подразделении мой земляк, Миша Кузьмин. Рухнули данные нами обещания встретиться и выпить, да вспомнить, как вдвоем брюхами месили грязь на сырых улицах Грозного. Тогда, провожая взглядом Урал с рядами пронумерованных ящиков, я отметил, что Мишке до двадцатилетия оставалось четыре дня.       Он приходил ко мне во сне. Всегда монологом, всегда задавая вопросы, на которые я отчего-то не мог дать ответ в видении. Спрашивал, как работа, как живется здесь, на чужбине? Жалел, что так и не встретились, и не выпили, что просто не дошли вместе до дембеля…       Я дал себе святое обещание, что по возвращении на родину, обязательно найду место, где он лежит. Тогда мне хотя бы виделась четкая перспектива и осознание того, что мне будет, к кому прийти на годовщину, чтобы сказать пару слов и задать безответные вопросы, что разобьются о монолит могильного камня.       И лишь сейчас, к концу недели, ночи стали хоть насколько-то спокойнее. В бессоннице горечь меня потихоньку отпускала, давая вздохнуть, или подремать хоть пару часов. Такая-же пара мешков под глазами уже была вполне видна на моем лице, но я не придавал тому значения, а сейчас так и вовсе допивал Red Devil из небольшой банки. В эту ночь я так и не смог уснуть.       Пять утра. Вставшее солнце, пусть еще неуверенно, но уже заливало в окно подсобки. Я встречал очередное утро, пережив очередную ночь. Где-то вдали, едва в поле зрения, сновали на горизонте малехонькие силуэты автомобилей. Я знал, что один из них сделает поворот ко въезду на территорию, и это будут механики, мои подруги и Тсучия, моя единственная радость.       В это утро я вновь отмечал, что повторяюсь. Повторяюсь в своем осознании того, что мне нужно обсудить эту проблему, найти ее решение. Быть может, посетить специалиста.       А еще в осознании того, что, дабы открыть глаза живым следующим утром, нужно не менее живым их закрыть, приняв прожитое, как должное. Что день, что всю жизнь…