i loved rome more

      Во снах.       Почему-то она чувствует себя уставшей. Может, потому, что её специально ослабили, может, потому, что она — технически кто-то другой. Соле Кенн нужен физический отдых. Возможно, Соле Кенн даже снятся сны.       Космос за окном пуст, корабль летит спокойно, и прежде, чем она это осознаёт, глаза её закрываются.       ***       В её жизни не было ни мгновения без Алека. Самые ранние её воспоминания — о нём. На год старше, выше. Он смотрел на неё с любопытством, когда она находилась рядом, откуда бы она ни приходила, следовал за ней тенью, когда она ходила по Храму, в тренировочные залы, во двор, на прогулки.       — Как тебя зовут? — спрашивает он. У него нет некоторых зубов.       Она отвечает.       С тех пор они неразлучны.       *       Они впервые ссорятся, когда ей тринадцать. В этом возрасте она вся — ярость и жаркий воздух, у неё царапины на коленях и растущая связь с Силой. Мастер Аррен Кай не понимает её, не так, как её следовало бы понимать. У неё то наказание вместо похвалы, то вопросы вместо ответов. Это только раздражает её, гневит, и её недовольство ощетинивается, ранит окружающих. Тишина и покой Дантуина слишком угнетают.       И её неспособность переносить подобные неприятности постепенно начинает проявляться как бунт.       — Да, дитя? — Вандар реагирует ровно, спокойно, когда она поднимает руку во время их ежедневной медитации. Обычно это не время для вопросов, и к ней поворачивается несколько голов.       Включая Алека. И он хмурится.       — Я не хочу этого делать, — говорит она.       Вандар в ответ только смотрит выжидающе.       Тишина затягивается. Она смотрит на него с вызовом.       — Можно ли мне уйти?       Некоторые другие падаваны смотрят нервно, взволнованно. Такое поведение типично для подростков — но для них? Неслыханно. Неуважительно, высокомерно.       Вандар только тихонько хмыкает.       — Если ты чувствуешь, что должна.       Она вздёргивает подбородок, потом кивает и уносится прочь со двора в поля.       *       — Ну и что это было? — Алек обвиняет её сразу, как только находит. Уже темно, небо чернильное, тёмно-синие. Она лежит на спине в высокой траве, водит пальцами по звёздным дорожкам.       — Я ненавижу это место, — лжёт она. Она уже очень хорошо умеет лгать.       — Ты не можешь так говорить! — Его голос настолько громкий и резкий, что она даже на него смотрит.       Алек стоит над ней, сжав кулаки. Сжатые губы, напряжённая челюсть — это напоминает ей металл.       — Могу, — возражает она. — Мне здесь не нравится. Я уйду, как только смогу.       — Это наш дом!       — Это твой дом.       — Что ты имеешь в виду? — снова хмурится он.       Она сделала ему больно — она шокирована осознанием этого. Но она всё ещё существо гордое и слабое, поэтому вместо извинений она просто снова смотрит в небо. Скривившись, показательно на него не смотря.       Алек ничего не говорит, но она слышит, как хрустит трава под его ногами — он уходит. Она проводит ночь в полях, и глаза её горят, когда она прослеживает звёзды, одну за другой.       *       На следующее утро она сидит с ним рядом за завтраком. Она не спала ночью, и он, судя по всему, тоже. Не говоря ни слова, он накладывает ей в миску синтетическую кашу. Она молча принимает её и кладёт руку на его ладонь.       *       — Я пойду с тобой, если ты уйдёшь, — шепчет он следующей ночью.       Они вдвоём лежат в траве. Бок о бок, вместе очерчивая звёзды.       — Я никогда не брошу тебя, — обещает она.       ***       Она просыпается с жуткой головной болью. Она прижимает ладонь к виску, пытается сделать ровный вдох. Её тело как будто наэлектризовано — как будто она ввела в вену один из стимуляторов Кандеруса. И последнее, чего ей сейчас хочется, — это остаться в этой постели и заснуть ещё раз.       Поэтому она сбрасывает одеяло и выходит из каюты.       Карт не спит, развалившись в пилотском кресле. Горе и гнев нависают, опутывают его, как сети, и она задаётся вопросом: понимает ли он, насколько они управляют им, несмотря на все его красивые жесты.       — Не можешь заснуть? — спрашивает он, когда она садится рядом, на место второго пилота.       Она смотрит в иллюминатор.       — Куда мы летим?       — На Дантуин, — говорит он.       На мгновение её маска слетает. Ей никогда не удавалось качественно держать лицо — губы приоткрываются, глаза расширяются. Всё она может проконтролировать — один-единственный выдох.       — Почему?       Карт смотрит с любопытством.       — Бастила сказала. Она думает… — Он слегка наклоняет голову, — она думает, что Совет может тебе помочь.       — Помочь мне? — удивлённо переспрашивает она.       Карт смотрит в свою кружку кафа и явно чувствует себя неловко.       — Она… упомянула, что видела твои сны.       Трава. Открытое небо.       Она закрывает глаза.       — Скажи ей, — осторожно говорит она, вставая, — чтобы держалась от меня подальше.       Карт смотрит на неё. Этот взгляд — снова.       — Ты же знаешь, тебе не обязательно уходить.       Она смотрит на него в ответ. Выжидающе. Может, даже с любопытством.       Он покашливает.       — У меня есть ещё каф, если хочешь.       Чего она не хочет, так это снова заснуть. И поэтому она принимает предложение о примирении за то, чем оно не является, и погружается в уютную тишину рядом с ним. Они оба смотрят на звёзды. Оба — не мигая.       ***       Она засыпает в кресле.       ***       Алек впервые оставляет её одну, когда ему шестнадцать. Это не навсегда, это всего лишь короткая миссия на Мон-Каламари, но это ощущается как предательство, это ощущается паникой, и ей очень нужно, чтобы он остался. Потому что он не должен идти первым. Всё это разрушает её планы побега.       — Не уходи, — говорит она, когда они готовятся к спаррингу.       Он не поворачивается к ней, смотрит прямо перед собой.       — Нам надо искать собственные пути.       — Ты говоришь совсем как Врук.       Алек останавливается, услышав имя своего учителя. Затем продолжает.       — Я не думаю, что это плохая идея.       Она крепко сжимает кулаки.       — Потому что ты считаешь, что я тебе не нужна.       — Это не то.       — А что тогда то?       Алек прекращает притворяться, поворачивается к ней. Она тоже меняет позу. Он смотрит на неё — и это тот же взгляд, что был вчера, когда она рассказывала ему сказки.       — Я. — Он смотрит в сторону, в землю. От этого внутри неё поднимается что-то злобное. — Мне нужно время. Мне нужно побыть подальше отсюда.       — Почему?        — Потому что я запутался.       — В чём?       — В тебе! — рявкает он.       Её глаза сужаются. Она не понимает.       — Как можно запутаться во мне?       Вместо ответа он разворачивается и уносится прочь, отталкивая один из тренировочных манекенов.       Она смотрит ему в след, хмурится.       ***       На следующее утро он уезжает. А она — не прощается. Вместо этого она ищет Кай. Хочет узнать, что беспокоит её единственного друга.       — Глупое дитя, — только и говорит учитель, и ох как же она ненавидит её в такие моменты! — С возрастом всё меняется. Ты увидишь то же, что и он — со временем.       Она ничего не видит. Просто ещё один человек, который хочет встать у неё на пути.       — Ничего не изменится.       — Ты не сможешь это остановить.       — Я смогу, — рычит она.       Она может остановить что угодно. Она может остановить всю вселенную, если она пожелает этого достаточно сильно.       ***       Когда он возвращается, она его ждёт. Скрестив руки, нахмурившись.       — Ну, — говорит она холодно, хотя на самом деле холода не чувствует, — ты понял?       Алек смотрит на неё покрасневшими глазами. Ему требуется несколько мгновений, чтобы решиться, смириться с тем, что он действительно скажет то, что хочет.       — Нет. — Вот и всё, что получается. Он подходит ближе. Теперь он выше, его конечности по-прежнему тонкие, но не так сильно, как раньше.       Она хмурится.       — Тогда в чём был весь смысл?       Прежде чем он успевает ответить, из корабля выходит Врук.       — Тебе нужно меньше медитировать, — ворчит он, глядя на ученика.       Алек напряжённо кивает. Как только он уходит, Врук глядит на неё насмешливо.       — А ты, — обвиняет он, — я что-то слышал о том, что ты просишь нового учителя?       Она смотрит вверх, встречает его взгляд.       — Кай мне мало.       Врук долго смотрит на неё. И в Силе она чувствует что-то странное, новое, неизвестное ей. Страх. Он боится. Он боится её.       — Возвращайся к занятиям! — рычит он, быстро шагая ко входу в Храм.       ***       Следующим утром она чувствует себя уставшей, и в ней пробуждается застарелый гнев, который, как она думала, давно уже похоронен.       Бастила вторгается в её личное пространство, садится напротив и демонстративно игнорирует кафейник в центре стола.       Она поднимает глаза.       «Воровка», — думает она. Пальцы до боли сжимают кружку.       — У нас есть связь, — начинает Бастила. Она немного боится её — и не зря, даже если она этого не осознаёт. — Поэтому я видела твои сны. Я не специально. Не шпионила.       Она не знает, что делать с этим объяснением. Она просто помешивает каф.       Бастила пытается встретиться с ней взглядом — но не может.       — Совет может помочь тебе…       Она делает большой глоток кафа — громко прихлёбывает.       Бастила поджимает губы и с раздражением отступает.       ***       Ей семнадцать, и у неё уже было трое учителей. Её связь с Силой меняется, ей восприятие Силы становится столь же лёгким, естественным, как дыхание или сердцебиение. Она думает, что это пугает других падаванов. Она никогда не заводила друзей легко — в отличие от Алека. Они все держатся на расстоянии, притворяются, что восхищены её способностями и навыками, когда она в очередной раз показывает, как далеко-далеко вперёд она ушла по сравнению с ними со всеми.       Только Алек по-настоящему впечатлён. Рядом с ней — только Алек.       Они делают перерыв в тренировках, чтобы сходить на берег реки. Она нашла её несколько месяцев назад — она прорезает равнину, нежно журчит, и ей очень нравится этот звук. Он помогает успокоить ревущую внутри Силу.       Погода тёплая, почти жаркая, и она снимает тунику. Вскоре она уже в закатанных до колен штанах и повязке на груди. Она ничего об этом не думает, не осознаёт, что привлекательна, и что её сверстники держатся на расстоянии совсем не от неприязни — от трепета, может, даже от благоговения.       Что её единственный лучший друг думает, что влюблён в неё. Не любовью джедая. Чем-то ещё, более сильным, тёмным, гораздо более эгоистичным.       Поэтому для неё удивительно, что, когда её мысли сталкиваются с его мыслями, она вдруг видит: он наблюдает, как пот с её шеи стекает ей между грудей. Он думает о ней как о женщине. Ему любопытно её тело. И то, как хорошо они могут подойти друг другу.       Он не узнаёт, что она раскрыла его секрет, потому что она отстраняется так быстро, как только может. Он беспокойно смотрит, как она сидит на берегу, а не бежит купаться, как обычно.       — Всё хорошо? — спрашивает он. Его серые глаза выглядят большими и очень яркими в солнечном свете.       Она не знает. Она только ложится щекой на колено, закрывает глаза и позволяет солнцу согревать кожу. Она всё ещё чувствует, что не может вместить в себя всё.       ***       — Не любишь говорить о джедаях?       Они уже недалеко от Дантуина. И она удивлена голосу Кандеруса, и ей это не нравится. Всего несколько месяцев назад она всегда могла бы узнать, где он находится. В любое время, в любом месте корабля.       Сейчас, когда она сильно ослаблена, она может уловить только поверхностные чувства и эмоции. Он заинтересован. Она для него привлекательна.       Она проводит рукой по волосам.       — Нет, — отвечает честно.       Кандерус приподнимает брови, удивлённо опускается вниз, на колени — она сидит на полу. Это ужасная попытка медитации — просто из желания не спать. Не видеть сны.       — Ты грубовата, — говорит он.       — Ты тоже.       — Конечно. Всегда.       Ей… нравится Кандерус. Его беззастенчивая острота и склонность к насилию. Ей приятно это — когда на корабле больше ничего нет.       — Я смотрю, ты завелась, — замечает он, и она снова видит в его глазах этот блеск. — Так давай кое-что уладим.       Она только приподнимает бровь.       — Мне интересно, сколько ты продержишься.       Она приподнимает вторую бровь.       — В чём?       — В бою.       ***       Они бьются. А это жестоко, уродливо. Ни один из них не ошибается, ни один из них не отступает. Закончив, они оба падают на металлический пол, тяжело дышащие, покрытые потом. Её губа разбита, а глаз уже начинает опухать.       — Это, — выдыхает он, — было невероятно.       — Твой левый джеб крут, — говорит она. Именно так он разбил ей губу.       Он хохочет.       — Только для тебя, Сола.       Даже с её ослабленной интуицией можно почувствовать, что он думает о сексе. Неудивительно — для кого-то вроде Кандеруса драка и трах часто идут рука об руку.       Она позабавилась этой мыслью. Ненадолго. Он красивый. Это могло бы быть чем-то рутинным.       Но — он назвал её Солой.       Просто он назвал её Солой.       — Есть где-нибудь для нас место? — спрашивает он с пола и берёт свою верхнюю тунику.       — Не думаю, — отвечает она, и её явное равнодушие заставляет его усмехнуться.       Мандалорцы всегда были падки на наказания. Любили лезть в бой там, где точно не выиграют.       ***       Ей восемнадцать. Рядом с ней спит Алек, вытянувшись во весь рост — в одной из палат целителей. У него была плохая миссия. Она знает это. А ещё она знает, что все его травмы — это вина Врука. Она сидит рядом с ним, наблюдая, как его грудь поднимается и опускается.       Теперь он в безопасности, она это знает. Его жизнь тусклее, но всё ещё ярка в Силе.       Она протягивает руку. И в окончательном шаге своего внутреннего мятежа она впервые переплетает их пальцы. Позволяет себе провести большим пальцем по его сбитым костяшкам. Из них двоих она ярче в Силе, но здесь, в этот момент, она чувствует себя очень маленькой.       ***       Чёрный Ястреб опускается на холмистое море трав Дантуина. Скрестив руки на груди, она наблюдает из смотрового окна, как земля приближается и приближается.       — Добро пожаловать домой, — шепчет она себе, когда корабль останавливается.