Нет моря без огня

      Антиквара притащили в сумерках, бессознательного, с тёмным влажным пятном на затылке — похоже, по пути в бухту успели хорошенько приложить о стену. Простая домашняя рубашка смялась в пылу драки, волочившиеся ноги оставляли на песке глубокие борозды. Москва задумчиво хмыкнул, отводя от них взгляд. Что ж… Он представлял «городского собирателя легенд» иначе. В его воображении добровольно копаться в старых картах и рассыпающихся от древности свитках мог только дряхлый старик, обязательно полубезумный, в клочьях седых лохм — а на деле ему притащили юношу, которого и касаться голыми руками казалось кощунством. Тёмные кудри, белоснежная кожа, густые ресницы — вид не портил даже наливающийся у скулы тёмно-лиловый синяк. Москва подошёл ближе, подцепил подбородок пленника пальцами, задумчиво повертел — и антиквар, не выпадая из забытья, болезненно поморщился.       — Это точно он? — мужчина выпрямился. — Не сын? Брат? Какой-нибудь помощник?       Казань и Махачкала, тащившие неземного красавца под руки, переглянулись. Девушка фыркнула, отбрасывая тяжёлые косы, пестрящие лентами и вплетёнными бусинами, за спину. Её смуглая кожа блестела от пота, на поясе красовался кинжал, а в белоснежной улыбке таились морские черти — и не будь Москва знаком с ней столько лет, точно бы насторожился.       — Мы его родословной не интересовались, капитан. Но в лавке никого больше не было, живёт точно один, — Казань встряхнула пленника, его голова дёрнулась и снова безвольно повисла. Махачкала над её плечом промычал что-то согласное, поудобнее перехватывая парня со своей стороны. — По уши в книжках, пиратов в глаза никогда не видал — вылупился на нас, как на Второе Пришествие. «Мы закрыты», пролепетал, «приходите завтра». Не знаю, тот ли это, кто вам нужен, но, чёрт возьми, это будет забавно.       Москва весело хмыкнул. Фиолетовые сумерки смазывали черты его лица, придавая им нечто хищное, прохладный ветер трепал отвороты парадного, «для суши», алого камзола, а поза источала непоколебимую уверенность человека, твёрдо знающего, что и зачем он делает. После нескольких секунд размышлений он кивнул:       — Ничего, на пиратов он ещё насмотрится. Тащите парня на корабль, — приказал мужчина. — Даже если это не тот самый… дольше мы здесь оставаться не можем. Отправляемся сейчас же. Барахло из лавки взяли, я надеюсь?       Пираты кивнули и, небрежно волоча пленника, отправились к воде. Там, резко вырисовываясь на фоне стремительно темнеющего неба, качалось на волнах судно, за поимку которого были назначены баснословные награды в десятках государств — неуловимая, изящная и бесконечно опасная «Столица».

***

      Едва Александр открыл глаза, реальность взорвалась пёстрой ноющей болью. Голова гудела, во рту стоял кислый железный привкус, а во всём теле разливалась неприятная звенящая слабость — если бы Романов точно не знал, что вчера весь день был занят книгами, то решил бы, что это последствия хорошей пьянки. Может, он сам не заметил, как открыл бутылку крепкого вина? Не успело это предположение толком оформиться в голове, как оказалось вдребезги разбито — Александр понял, что его запястья стянуты за спиной верёвкой. А вокруг — явно не стены родной антикварной лавки, и даже не стеллажи городской библиотеки, где он порой засыпал.       Холодный ужас ошпарил позвоночник, Романов бешено забился в путах, не обращая внимания на боль, и наконец кое-как принял вертикальное положение. В глазах двоилось, но даже так ему удалось установить, что он сидит на деревянной скамье, тесное пространство вокруг не освещено ничем, кроме бьющего откуда-то сверху света, а подозрительные покачивания — явно не плод его расстроенного вестибулярного аппарата. Откуда-то сбоку донёсся шорох:       — Пить хочешь?       Александр подскочил на месте и повернулся так поспешно, что неприятно хрустнула затёкшая шея. Напротив него, расположившись на потрёпанном на вид сундуке, сидел странного вида… моряк? Серая рубашка свободно обнимала широкие плечи, в ухе скромно блестела серьга, пояс — неаккуратно перевязан бинтами. Романову показалось, что там видны пятна давно засохшей крови, и он торопливо отвёл взгляд:       — Что… что тут происходит? Где я? Кто ты? — он задёргал руками, пытаясь избавиться от узла на запястьях.       — Я — Екатеринбург. Ты на корабле, — флегматично ответил парень. Спокойный голос, серьёзный взгляд, странная расцветка волос (крашеный, что ли?) и не менее странное прозвище… На набор типичного маньяка-похитителя не похоже, но Александр всё равно напрягся, вжимаясь спиной в доски позади себя.       — На каком ещё корабле? — тщательно скрывая истерические нотки в голосе, уточнил он. Так, хорошо. Может, его по ошибке приняли за преступника и швырнули на тюремный корабль? Он слышал, что с подозреваемыми не церемонятся и документов у них не спрашивают. Вроде, вчера в лавку приходили двое, чьих лиц он не успел разглядеть… жандармы? Если так, то не всё потеряно — честный человек всегда найдёт способ доказать собственную невиновность! Едва Романов почувствовал какое-то внутреннее облегчение, его собеседник одним предложением разрушил все несмелые надежды:       — На «Столице».       Александр почувствовал, что с его лица сошли все краски. Кажется, его снова замутило. Едва ли кто-то другой рискнул бы дать кораблю это имя, так что он, очевидно, на той самой «Столице». На корабле, присвоившем себе большую часть морской карты мира. На корабле, в одиночку противостоявшем королевскому флоту — и ни разу не проигравшем. На корабле, который, в конце-концов, вышел победителем из схватки с самым свирепым пиратским судном в истории, «Золотой Ордой»! При любом другом стечении обстоятельств Романов задыхался бы от восторга — своими глазами увидеть корабль-легенду! — но он оказался здесь в качестве пленника. Такие, как правило, долго не живут. Александр прикрыл глаза и сделал глубокий вдох. Даже будучи смертником, он хотел выглядеть и звучать достойно:       — Почему меня держат здесь? Не помню, чтобы я переходил дорогу пиратам, — Романов закашлялся, только сейчас ощутив острый ком в пересохшем горле.       Екатеринбург с готовностью отстегнул от пояса флягу и, болезненно морщась, подковылял ближе. К удивлению и радости Романова, поить его собирались не с рук — вместо этого пират грудью навалился на его плечо и в несколько лёгких движений расслабил узлы, сковывающие запястья. Отодвинулся он также быстро, как подошёл, видимо, опасаясь, что пленник может напасть. Снова чувствовать руки было потрясающе… даже несмотря на глухую боль от наливающихся чернотой синяков. Александр потянулся и с едва слышным шипением принялся растирать ноющие конечности.       — Ты и не переходил, — Екатеринбург протянул ему флягу, потемневшую от времени. Романов взвесил в ладони холодный металл, осторожно понюхал (быть отравленным хотелось ничуть не больше, чем пройтись по доске за борт) и только потом сделал несколько жадных больших глотков. Ледяная вода отдавала солью и отсыревшей древесиной. Пока он пил, странный пират — разве он не должен походить на кровожадного неотёсанного зверя, рассказами о котором пугают рыбаков и юнг в портах его родного города? — продолжил говорить. — Капитан уверен, что ты знаешь нечто очень ценное. И он намерен это получить.       Антиквар отставил воду, промокнул губы выуженным из кармана домашних брюк платком и удивлённо моргнул.       — Вряд ли ему интересна история греческих театров Таормины… — пробормотал он. — Но ничем другим я, видимо, к счастью, в последнее время не занимался. Наверняка произошла какая-то чудовищная ошибка. Ваш капитан мог бы проверить, прежде чем хватать и похищать людей, — нахмурился Александр.       Екатеринбург собирался что-то ответить — Романову показалось, или на его спокойном лице промелькнула тень улыбки? — но почему-то осёкся и замолчал. Причина выяснилась в тот же момент:       — О, он действительно мог бы, но обычно люди не горят желанием делиться секретами, — из тени дверного прохода вышла высокая широкоплечая фигура. Романов вскинул на неё настороженный взгляд — и едва не сбился с мысли. Ого. Вошедший словно весь был соткан из драгоценного сияния — мягкая платина зачёсанных назад волос, золотой блеск в ушах и на шее, белоснежный росчерк уверенной улыбки. В глазах, устремлённых на Романова со странной смесью насмешки и интереса — океанская синь, пронзительный чаячий крик и взбитая пеной морская соль.       Манит, утягивает на дно.       Немного пугает.       Когда-то давно у его отца в кабинете висел портрет — и с него на маленького Сашу глядели точно такие же глаза. Кому они принадлежали, как выглядела остальная картина — эти детали размылись, стали нечёткими, как рисунок на мокром песке, украденный морем… но насмешливый и пронзительный взгляд, следящий за ним со стены, берущий его тень в плен своей, притягательный, преследовал его до тех пор, пока отец не погиб. Вещи из кабинета оказались проданы, какая-то часть перекочевала в лавку антиквариата — но той картины уже повзрослевший Романов в ней не нашёл.       Возможно, к лучшему. Но сейчас ему нужно было думать о другом.       — Сомневаюсь, что похищение на пиратский корабль — верный способ разговорить кого-то, — с язвительной любезностью поделился Александр, когда первое впечатление, произведённое пиратом, сошло на нет. — Странно, что ваш капитан об этом не знает.       Вошедший широко улыбнулся — а в следующую секунду Романова крепким ударом отбросило к стене. Острое лезвие, расчертившее воздух со стремительным свистом, неприятно обожгло горло, кожу стянула дорожка выступившей крови. Чужой локоть упёрся ему в грудь, правую руку, вскинутую рефлекторно, коленом резко припечатали к скамье. Александр зашипел, чувствуя, как заныли свежие синяки, и зло поднял взгляд на возвышающегося над ним пирата. Тот всё ещё улыбался, сияя бескрайней лазурью глаз — суженные точки зрачков напоминали острия рыболовных крюков, подцепившие трепыхающееся сердце Романова и тянущие его куда-то на смерть. Учитывая саблю у горла, сравнение было более чем уместным.       — Сомневаюсь, что сейчас ты не захочешь разговаривать, — в тон ему безмятежно пропел он. — Как видишь, я умею убеждать.       — Ещё бы знать, что именно от меня требуется рассказать, — не скрывая сочащегося презрением яда в голосе, процедил Романов. Несмотря на то, что ситуация пугала его до дрожи — ни с пиратами, ни с лезвием у горла он никогда раньше не сталкивался — пасовать и мямлить перед разбойником, позоря свою благородную фамилию и имя отца, Александр не собирался. Кажется, угрожавшему ему пирату такая реакция понравилась, Романов практически кожей почувствовал его короткий смешок.       — Мне казалось, ты уже должен был понять. Что нужно всем без исключения пиратам?       Весёлое спокойствие этого человека вымораживало. Александр подумал, что ему было бы чуть легче, маши тот кулаками и брызжи слюной от ярости.       — Помимо разбоев, дешёвых кабаков и кувырканий с девицами на грязном сене? — иронично уточнил Романов. Несмотря на тон, мысли его лихорадочно кружили — что им надо? Припоминая самые дорогие заказы последних нескольких месяцев, он в упор не видел ничего, что могло бы заинтересовать людей, чей шов на флаге был дороже всех его сочинений вместе взятых.       — Сене? Ты уверен, что не путаешь пиратов с крестьянами, стирающими своё белье в том же коровьем навозе, из которого они вылезли?       — А между вами есть разница?       Кажется, не стоило язвить человеку, держащему в руках саблю — Романов почувствовал, как лезвие, пропоровшее кожу горла, опасно качнулось. Намёк был кристально понятен.       — Ладно, я… я правда не знаю, о чём идёт речь. Если оказалось, что под моим магазином закопаны сундуки с золотом, то, пожалуйста, я сам готов предложить лопату!       Его собеседник нахмурился.       — Если бы под магазином… — пробормотал он, задумчиво опуская взгляд. — Что ты знаешь о Последнем Царе всея морей?       — Последнем Царе? — медленно переспросил Романов, воскрешая в памяти корешки многочисленных книг. Внутри робко шевельнулась надежда. — Да… у меня есть коллекция томов о нём, они все в лавке. Но я их даже не читал, слишком сложная терминология… так что буду рад подарить книги тем, кому они покажутся полезными, — как можно спокойнее закончил он, великодушно опустив тот факт, что «подарок» у него выбивали отнюдь не мирными методами.       — Я видел эти тома, — мрачно ответил пират. Он явно хотел сказать что-то ещё, но ему не дали — позади них послышался шум, топот ног по скрипучему деревянному полу и чей-то крик:       — Капитан! Вы нужны на борту!       Тот недовольно цыкнул и мгновенно отстранился, пряча мягко звякнувшую саблю обратно в ножны. На Александра, отпрянувшего в противоположный угол утопающей в полумраке каюты, он даже не посмотрел, разом превратившись из насмешливого и расслабленного разбойника в серьёзного… капитана? Романов, только сейчас осознавший это, удивлённо приоткрыл рот. Неужели этот человек, непозволительно молодой и преступно красивый, в простой матросской рубахе, и есть знаменитый на всех побережьях капитан «Столицы» — Михаил Московский? Это с ним он сейчас так неуважительно вёл себя, отпуская ироничные замечания? И разве именно за эту золотую шевелюру можно получить столько денег, что хватит усыпать монетами всю его антикварную лавку?       Происходящее напоминало дурной, сюрреалистичный сон. Словно кто-то макнул кисточку в дёготь — и оставил на его реальности выжженный чёрный след из непрошенных воспоминаний, странных мыслей и чувств. Александр, чувствующий, что за последний час пережил слишком много всего, опустился обратно на скамейку и спрятал бледное лицо во влажных ладонях. Ему нужна хотя бы минута тишины и покоя, ему нужно поразмыслить над своим положением…       — О, это чё, тот самый, картограф?       Ох, конечно. И когда это его желания исполнялись?       Очевидно, обладатель голоса — смуглый, высокий, с лицом, варварски усыпанным пирсингом — под «тем самым» имел ввиду именно его, Александра. Правда, причём тут картография, было не слишком понятно… но в последние два часа вообще ничего не было до конца понятно. Он сделал глубокий вдох и зачесал спутанные волосы назад. Московский молчал, кажется, всё ещё в раздумьях, поэтому ответил на вопрос он самостоятельно:       — Моё имя — Александр Романов, — парень обвёл внимательным и безукоризненно-вежливым взглядом всех, находившихся в каюте — Михаила, его подошедшего помощника, и Екатеринбурга, умело притворяющегося ветошью где-то в углу. — Я антиквар и собиратель древностей, изучаю историю нашей страны и, по мере своих скромных возможностей, сохраняю её наследие. К морю это не имеет никакого отношения, составлять карты я не умею, о Царе пиратов только слышал… я даже на корабле никогда не был до этого дня! — он развёл руками, словно отмечая комедийную нелепость ситуации. — Так что, зачем бы меня сюда не притащили, это было ошибкой.       Закончив говорить, Александр посмотрел Московскому прямо в глаза.       До реакции остальных ему дела не было — дальнейшая судьба его зависела только от капитана. Не поверит? А что сделает, чтобы выбить несуществующую правду? Романов мысленно сглотнул, внешне оставаясь абсолютно спокойным. Против воли захотелось потрогать горло, рассечённое алой царапиной, залившей ключицы кровью. В книгах это всегда описывалось красиво — благородный герой, запятнанный тёмно-алыми разводами крови, мученическое выражение лица… на деле же брезгливо хотелось сменить прилипшую к коже рубашку и поскорее обработать царапину.       Возможно, он больше никогда не будет читать приключенческие романы.       Ну, если вообще выберется со «Столицы» живым — Московский всё ещё обдумывал его слова. И чем дольше он это делал, тем неуютнее себя чувствовал Романов. Вязкая тишина изнутри давила на глаза и уши, словно неподъёмная толща морской воды, не позволяя сделать вдох и расслабиться наконец. Где-то очень далеко шумело море, над ними слышался топот десятка ног, чьи-то голоса… а здесь — только неслышное дыхание и лазурная радужка, гипнотизирующая его.       Интересно, о чём Московский думает?       Может, стоит первым нарушить тишину?       Сказать что-то в свою защиту?       Или…       — Восхищён твоим красноречием и верю каждому слову, но на сушу ты вернуться не можешь. Не сейчас, по крайней мере, — наконец выдал Московский.       Что?       Романов растерянно округлил глаза.       — Я же сказал, что понятия не имею, о чём вы тут все толкуете!       — И я ответил, что верю тебе, — примирительно поднял руки вверх капитан. — Я действительно… ошибся. Мне нужен был совсем другой человек. Но, тем не менее, тебе придётся остаться на «Столице» ещё как минимум на пару месяцев. Ну или, — он хмыкнул, — Можешь прыгнуть в воду, плакать и удерживать тебя никто не будет, уж прости. Если первый вариант нравится больше, то за ночлег и кормёжку расплатишься, когда будем на берегу.       Сказав это, Московский будто разом потерял весь интерес к пленнику — лицо посерьезнело, он повернулся к Екатеринбургу и второму парню, которого назвал Курганом. До этого молча наблюдавшие за перепалкой, они мгновенно оживились. На оскорблённого Романова, едва не задохнувшегося от ярости, никто даже не посмотрел.       — Какого чёрта?! — Александр, обычно не позволяющий себе выражаться, едва сдерживался от того, чтобы выплюнуть пиратам в лицо всё, что он о них думал. — Вы меня похитили! О какой «оплате» идёт речь? Я не прошу личной кареты до дома, просто… — он нервно взлохматил тёмную чёлку, кольцами ниспадающую на лоб. — Ссадите меня на любой ближайший берег. Где у вас следующая швартовка?       Курган громко хмыкнул, Екатеринбург молча отвёл глаза. К Романову начали закрадываться очень нехорошие подозрения, стремительно растущие по мере того, как Московский приблизился, нахально взял его под локоть и потащил за собой. Сопротивляться смысла не было, поэтому Александр прибавил шагу, пытаясь не отставать от капитана, ориентирующегося в тёмном корабельном трюме, как у себя дома. Хотя, о чём это он, для Московского «Столица» — и есть дом… Если верить газетным вырезкам, с корабля он сходил только для того, чтобы покрасоваться перед властями внушительной горой награбленного да вереницей захваченных пленников.       Тем временем они поднялись на палубу.       В лицо Романову ударил солёный ветер, мокро облизавший лицо, под зажмуренными от солнца веками вспыхнули тёмно-синие пятна. Ощущений было слишком много и они навалились разом — чьи-то крики над головой, резкий запах рыбы и пота, качка, здесь ощущавшаяся гораздо ярче. Когда Александр, дезориентированный и оглушённый, рискнул открыть глаза и проморгаться — жаль, пираты не захватили из лавки его очки — вокруг них с Московским уже собрались остальные члены команды. Разношёрстные, громко переговаривающиеся, с усыпанными шрамами лицами. Среди них Александр с негодованием узнал ту самую девушку, приходившую минувшей ночью в лавку.       Судя по всему, та узнала его тоже — на красивом лице сверкнула белозубая улыбка.       — Уже освоился, умник? — беззлобно поддразнила она. В глубоких тёмных глазах сверкнула чертовщинка, и Романов решил не отвечать на подначку — непонятно, счёл ниже собственного достоинства или просто побоялся.       К тому же, нужно было узнать, зачем его вообще вытащили сюда.       — Вы не ответили на мой вопрос, — он поискал глазами Московского, уже успевшего оставить его локоть в покое и исчезнуть где-то между мачт, бочек и бесконечных верёвочных сетей, остро пахнущих мускусом. Обнаружился капитан у края палубы. Залитый солнечным светом, как жидким золотом, он перегнулся через бортик и внимательно глядел вниз, на воду. Романов нахмурился и, стараясь не обращать внимания на снующих вокруг — и бросающих на него любопытные, враждебные и весёлые взгляды — людей, подошёл ближе.       — На твой вопрос может ответить вода, — не поднимая головы, бросил капитан. — Конечно, если ты настолько же умён, насколько дотошен и дерзок.       Александр оскорблённо поджал губы, но опять ничего не ответил, тоже перегнувшись через борт. От увиденного перехватило дыхание — о борты корабля с шумом бились волны, подёрнутые призрачной голубой дымкой, лицо обжигали брызги, вилась по хребтам моря белоснежная пена. Невероятная красота. Романов с лёгким сожалением подумал о том, что раньше, ещё до смерти отца, он был влюблён в море — и проводил там все часы, свободные от письма, чтения и арифметики. Несмотря на то, что дом их стоял далеко от побережья, маленький Саша прибегал туда каждый день, чтобы просто… смотреть. Слушать, ощущать, дышать морским воздухом.       Как он мог позволить себе забыть, до чего красиво море?       Красиво и… опасно. Несмотря на то, что сентиментален Романов был чрезмерно, сейчас как следует погрузиться в детские мечтания не получалось. И не потому, что над ним нависал Московский, а позади шумели пираты — что-то просто было… неправильно. Антиквар прикрыл глаза, досчитал до десяти. Снова посмотрел на морскую гладь.       Волны вели себя неестественно. Даже в поведении дикой стихии должна быть логика — и когда корабль плывёт по течению, вода огибает его борты, а не беспорядочно бьётся о них, толкая его назад. Будто пытаясь развернуть судно назад, не позволить приблизиться к чему-то очень важному.       И что это за дымка?       Романов не соврал, он никогда не был на большом корабле в открытом море — но этого и не требовалось для того, чтобы понять, что голубовато-серое свечение, лежащее на волнах и отлично проглядывающееся даже в солнечный день, явление не совсем… нормальное.       Он в замешательстве поднял голову, встречаясь взглядом со спокойным капитаном.       — А ещё тут рыбы нет. Вообще. Ничего живого, — поделился тот, ставя локоть на борт и подпирая ладонью щёку. — И компас не работает, представляешь?       Романов почувствовал, как по загривку бегут холодные мурашки.       Странный туман, мёртвые воды, волны, ведущие себя, как им вздумается.       — Не может быть… — прошептал он, одновременно в ужасе и почти священном восторге. — Я думал, это всего лишь миф.       Москва кивнул, снова поворачиваясь к морю. Когда он смотрел на воду, взгляд у него смягчался, светлые ресницы отбрасывали на кожу плавную тень. Возможно, отстранённо подумал Романов со свойственной ему поэтичностью, именно так смотрел Тристан на Изольду сотни лет назад — и с такой же предсмертной грустью ждал на горизонте белых парусов её корабля.       — Те, кто узнал, что это не миф, давно погибли — и стали его частью, — отозвался Московский с непонятным выражением в голосе. — «Столица» будет первым кораблём, посетившим Русалочье море, захватившим его сокровища и вернувшимся обратно в целости и сохранности.       Романов бросил тревожный взгляд на развевающийся на ветру чёрный флаг «Столицы». Двуглавый орёл, увенчанный королевским венцом, был символом победы и бесстрашия — но на мгновение Александру показалось, что величественные распростёртые крылья похожи на сомкнувшиеся вокруг птицы морские волны, и ему стало дурно.       — Я надеюсь на это, — пробормотал он в ответ.

***

      Терпение Александра подошло к концу где-то в середине второго часа.       — Тебя моим тюремщиком назначили? — поинтересовался он, с демонстративно-громким стуком опуская книжную стопку на дощатый пол. В воздух поднялось золотистое облачко пыли, заставившее Романова скривиться и поспешно прижать брошенные книги к груди. Снова накатило отчаяние — ладно самому ночевать в грязи, и не такое в его жизни было, но бросить бесценные фолианты, притащенные пиратами из его лавки, на растерзание сырости трюма? Невозможно. Хорошо, что Москва забрал к себе в каюту хотя бы часть книг.       Екатеринбург, наблюдавший за ним со сдержанной скукой, неопределённо повёл плечом.       — Меня назначили больным, — если пират и был раздражён, то виду не подал, — И не смеющим покидать лечебной каюты. А ты сейчас в ней.       Романов, пытающийся разобраться с бечёвкой, которой он обвязывал книги, против воли невесело улыбнулся. Надо же, и возразить нечего. Любая фраза Екатеринбурга казалась удивительно исчерпывающей и не настраивающей на продолжение беседы — неужели именно так люди ощущают себя, когда говорят с ним самим? Александру часто приходилось слышать о «холодности», отпугивающей тех редких посетителей, которых больше привлекал симпатичный продавец, чем старые книги. Теперь он и сам с этим столкнулся.       Но слушать проклятое море, бьющееся о стены корабля, было ещё хуже, чем пытаться завязать хотя бы какое-то подобие диалога.       — Больным? — уточнил он. — А у пиратов методы лечения заканчиваются на изоляции в отдельной каюте? Если так, то я не хотел бы заболеть в эти… пару месяцев, что будет длиться плавание.       — На борту есть доктор, Новосибирск, но он занят… исследованиями, — последнее слово Екатеринбург выдал с такой пугающей интонацией, что буйное воображение Романова мигом нарисовало безумного учёного, на досуге препарирующего тех пленных, за головы которых золота положено не было. Понимая, что и сам относится к этой категории, Александр поёжился. — Не думаю, что он вообще покажется до момента, как мы окажемся в Русалочьих водах.       — А сейчас мы где? — в удивлении вскинул тонкие брови Романов.       Екатеринбург неожиданно усмехнулся. Улыбка меняла его лицо до неузнаваемости — теперь в ровных чертах и впрямь сквозило что-то лихое и бандитское, пиратское. Только сейчас антиквар понял, что уже видел пирата на плакатах «Разыскивается» — кажется, его обвиняли в убийстве членов какой-то королевской или императорской семьи. Поразительно! Тогда, несколько лет назад, Романов долго возмущался чудовищности преступления, а сейчас мирно и почти дружелюбно разговаривал с этим человеком на пиратском корабле. Оставалось лишь удивляться тому, как переменчива бывает судьба.       — Мы от них в двух днях пути, — пояснил Екатеринбург. — Тот туман, который ты видишь на воде сейчас — лишь начало. Я слышал, что в центре Русалочьего моря он настолько густой, что можно черпать ложкой.       — Отлично, — пробормотал Александр. — На ужин туманный суп.       — Вообще, я удивлён, что ты не знаешь, — протянул пират и, болезненно поморщившись, поднялся с сундука, на котором всё это время сидел. — Я видел среди этих книг одну с эмблемой верблюда. Это флаг последнего корабля, который отправлялся на поиски русалок, — пояснил он в ответ на непонимающий взгляд Романова.       — А-а… кажется, я понял, о чём ты, — протянул тот задумчиво. Рука по привычке потянулась к переносице, поправить очки — и нервно отдёрнулась, когда их там не оказалось. — Я не смог дочитать её до конца. Автор ругался через слово.       — Это нормально. Для матросов.       — Это нормально только для бескультурных свиней, дорогой, — закатил глаза Александр. — Ты, например, не похож на матершиника.       — Тебя просто не было здесь, когда меня насадили на шпагу, — поморщился его собеседник, с трудом опускаясь на пол и беря в руки один из неупакованных томиков. — Казань сказала, что тот ублюдок выпал за борт не из-за выстрела, а просто не выдержав моего… м, лексикона.       — Ладно, я понял, — смирился Александр. — Ищем этот магнус опус.       …книга была откопана среди прочих через несколько минут.       А ещё через десяток Александр, глухо хихикающий и прикрывающий слезящиеся глаза ладонью, начал думать о том, что зря однажды отложил этот шедевр в сторону. Нет, слог был правда ужасен — автор, некий Т.Ю., не стеснялся в выражениях и пылал нездоровой любовью к метафорам про метеориты — но само чтиво захватывало безмерно. Моряцкие байки перемежались рассказами о походах в кабаки, романтические оды «милой Анечке» пестрили вырванными из каких-то газет вставками о туберкулёзе, описания кровавых баталий заканчивались нелепейшими анекдотами.       Книга была чем-то вроде личного дневника, отредактированного исследовательской рукой — иногда среди бессвязных восхищений «моей новой каютой, такой просторной, жаль, делю её с каким-то придурком» попадались скрупулёзные описания географических мест, проливов и островов. Осмотрев фолиант со всех сторон, Романов не смог найти ни метки издательства, ни имени редактора — скорее всего, книга была издана в единственном экземпляре, для себя. Складывалось впечатление, что автор нашёл на помойке грубо сшитую пачку листов, некогда принадлежавшую матросу, и от скуки придал ей литературный вид. Но зачем?       Хоть убейте, Александр не видел в прочитанном ни практической, ни литературной ценности. Екатеринбург, сотрясающийся от беззвучного смеха и болезненно сжимающий перебинтованные рёбра, тоже. Отсмеявшись, он с нежностью посмотрел на книгу:       — Не знаю, откуда она у тебя, но я хочу пожать руку автору.       — Сомневаюсь, что получится, — усмехнулся Романов, заметно потеплевший к невольному соседу. — Тут нигде не указан год, но, подозреваю, книга пережила своего первоначального владельца.       — Она обрывается на моменте, когда команда этого парня сошла на Русалочьем берегу, — заметил Екатеринбург. — Это было сорок два года назад. Всё возможно.       — Погоди… ты говорил, что этот корабль — последний из посетивших те места. Хочешь сказать, никто за почти половину века не рискнул туда сунуться? — Романов нахмурился, машинально проводя тонкими пальцами по кожаному переплету книги. Подушечки нащупывали едва ощутимое тиснение, шероховатое и складывающееся в диковинные невидимые узоры.       — Людям нравятся легенды, но золото, которое можно увидеть и потрогать — в стократ ценнее того, о котором только пишут в сказках.       — Скажи это своему капитану, — фыркнул Александр. — Я удивлён, что ты, с такой позицией, всё ещё в его команде.       Пират пожал плечами. Золотистый взгляд подёрнулся задумчивой янтарной дымкой, ладони оказались сцеплены в замок. Кажется, он и сам нередко над этим размышлял, а Романов лишь разбередил свежую рану. Между ними повисла тишина, но не напряжённая и сжимающая виски, как минувшим утром, а спокойная и почти дружеская. Споткнувшись на этом мысленном «почти», Александр понял, что хотел бы иметь такого друга, как Екатеринбург — спокойного и порой скупого на эмоции, но не безразличного.       — Не думаю, что я вообще выбирал быть в его команде, — наконец произнёс тот. — Просто в какой-то момент стало невозможно представлять жизнь без «Столицы», — он смахнул со лба мешающиеся разноцветные пряди. — Ты прав, Москва — тот ещё мерзавец. Но он сумел собрать под этим флагом благороднейших пиратов этих морей, дать им цель… — Екатеринбург неопределённо качнул головой. — Это заслуживает уважения. И если капитан считает, что сокровища Русалочьего моря — реальны, что ж, этот риск также оправдан, как и любой другой. Даже с моей позиции.       Будто сам от себя не ожидая такой вдохновенной тирады, пират замолчал. Романов опустил взгляд. Московский, отпечатавшийся на подкорке его мыслей солнечным бликом — улыбающийся, беспечный, с горящим лазурью взглядом — не был похож на праведника, отбирающего в свою команду лишь «благороднейших».       — Я не очень понимаю этой пиратской идеологии, — в сомнении произнёс антиквар. — Но, раз уж Богу было угодно, чтобы я здесь оказался… приятно услышать, что капитан не просто «любит деньги».       — Но деньги он и правда любит. И намного больше, чем нас, всех вместе взятых.       — Спасибо большое, обнадёживает.       Они негромко рассмеялись. Александр похлопал книгу, всё ещё лежащую у него на коленях, по тёмному переплёту:       — Думаю, нам нужно показать ему это. Надеюсь, меня не выкинут за борт из-за сокрытия какой-то важной для всего отечественного пиратства книги, — невесёло заметил он. В спокойной обстановке и разговорах как-то забывалось, что он здесь всё ещё в качестве нежеланного гостя, и помимо мирно настроенного Екатеринбурга на корабле полно разбойников.       — Если бы Москва хотел выкинуть тебя за борт, мы бы здесь не беседовали… но книгу действительно надо показать.       Они поднялись, отряхиваясь от сырой древесной пыли. Переглянулись.       — Но сначала перечитаем тот эпизод в кабаке.       — Сначала перечитаем.

***

      На палубу Романов вылез только к вечеру второго дня, когда постоянные качка и духота стали совсем невыносимы, а комментарии Екатеринбурга — «Ты бледнее страницы, которую сейчас читаешь», «Тебе нужно развеяться», «Постоянно ужиная здесь, мы привлечём крыс с камбуза в каюты» — окончательно добили. Александр и без того был не самым общительным человеком, справедливо полагая, что книга или мольберт — собеседник лучше любого другого, а в такой разбойничьей компании… разговаривать не хотелось и подавно.       Только превосходное умение держать лицо помогло ему не скривиться в отвращении, когда мимо, гулко стуча по полу босыми ногами, пронёсся Курган — с майкой, повязанной на поясе, и куском каната в руках.       На «Столице», раскрашенной вечерним солнцем в оранжево-серый, жизнь кипела — отовсюду слышались крики, свист, шелестела над головой белая громада парусов. Романов, в собственноручно отстиранной рубашке и одолженной у Екатеринбурга безразмерной жилетке, сразу почувствовал себя чужим.       Собственно, а кем ещё ему быть здесь?       Первым его порывом было вернуться обратно, но от одной мысли о тёмной сырой каюте замутило. Поэтому Александр, неуклюже упираясь ладонями в дощатый пол, поднялся наверх и поспешно отошёл от мачт к борту. Вечерний морской воздух ласково перебросил тяжёлые кудри набок, Романов вытянулся и встретил его грудью, чувствуя, как легче стало дышать. Шум воды успокаивал, а вокруг, насколько хватало взгляда, простиралось море — тёмно-синий вздыбленный малахит в пенистых трещинках. Голубая люминисцентная дымка стала гораздо плотнее — и облепляла теперь корабль мягким облаком. Знак, что они на верном пути. Вот только хорошо ли это?       Подумать в одиночестве ему, конечно, не дали.       — Неужели ты выполз на поверхность?       Александру не нужно было поворачиваться, чтобы понять, кому принадлежит этот весёлый голос, обзавёдшийся к вечеру очаровательной хрипотцой. Кажется, это стало платой за сотни лающих капитанских криков, которые были отчётливо слышны даже за запертыми дверями их с Екатеринбургом каюты.       — И планирую вернуться обратно как можно скорее, — холодно отозвался он.       — Уф, как грубо. Я думал, в ненаглядной столице Северного побережья живут люди поприветливее, — хмыкнул Московский, безмятежно облокотившись о борт и потянувшись всем телом. Его светлые волосы, обычно зачёсанные назад, намокли и прилипли ко лбу беспорядочными прядями, под глазами залегли тёмные круги — но даже так он оставался чертовски красивым. Может, это какая-то пиратская магия? А сам Москва — сирена, притворяющаяся человеком? Это объяснило бы, зачем он так рвётся в Русалочье море — просто ищет своих.       Не дождавшись от Александра ответа, капитан продолжил болтать:       — Я не нашёл в той книжке ничего интересного. Думаю, Екатеринбург хочет выклянчить её обратно — смотрит на меня голодными глазами с самого утра, — он усмехнулся. Романов стойко продолжал игнорировать странные попытки Московского в диалог. На досуге у него было время поразмышлять над собственным положением пленника, и решить, что лучшая тактика — это избегание всего и всех, кроме, пожалуй, Екатеринбурга. Заискивать и играть с разбойниками в дружбу не позволяла гордость, а давать волю язвительности было чревато — на шее до сих пор ныл шрам от лезвия, похожий на полумесяц. В теории не попадаться никому на глаза было просто, на практике же капитан от него почему-то не отставал.       — …а ещё ты не бываешь на ужинах, и все интересуются, не утопил ли я тебя в приступе исключительного дружелюбия.       — Мне не нужно было бы появляться на ужинах, если бы меня предупредили о похищении, — наконец не выдержал Романов. Он обернулся к Москве и раздражённо сощурил глаза, чувствуя, как яд, медленно настаивающийся где-то под рёбрами, готовился политься с его поджатых губ. — Могли бы хоть записку чиркнуть, я бы узелок с печеньем завязал, чтобы не голодать.       Московский довольно улыбнулся, будто радуясь тому, что сумел вывести Романова из себя. Это взбесило ещё больше, Александр сжал руки в кулаки, чувствуя, как впиваются ногти в бледную кожу. Боль слегка отрезвляла и помогала сконцентрироваться.       — Если ты пытаешься выбить из меня слёзные прощения и признание глубочайшей вины, то зря.       — Не пытаюсь, — мгновенно отреагировал Романов. Он даже и не подозревал, как давно хотел выговориться, как болезненно жгла изнутри обида на всё вокруг — на себя, на пиратов и на Москву, в частности. Спокойные часы, проведённые на корабле, чуть притупляли её, но не излечивали — легче становилось только сейчас, когда все возможные и невозможные обвинения можно было выплюнуть капитану «Столицы» прямо в спокойное, улыбчивое лицо. — Просто я не понимаю, зачем весь этот фарс с хорошим обращением и ужинами. Кинь мне кость на пол, как посаженной на цепь собаке — тогда в твоих действиях хотя бы будет последовательность!       — Боюсь, для цепи ты слишком изнеженный, загнёшься ещё, — задумчиво скользнул по нему взглядом Московский. Он хотел добавить что-то ещё, но вдруг над кораблём пронёсся чей-то вопль. Романов не успел даже моргнуть, как капитан, растеряв всю показную расслабленность, бросился на помощь — только взметнулись светлые волосы. Поколебавшись мгновение, Александр, сам не понимая, зачем, рванул за ним.       Кричали на носу корабля. Едва не запутавшись в верёвочных сетях и лесенках, оскальзываясь на сырых досках, Александр пробился туда — и растерянно замер. У штурвала, баюкая неестественно-вывернутую руку, стоял на коленях Смоленск. Первый помощник капитана и квартирмейстер , его правая рука и единственный человек, сопровождающий Москву на суше. За то недолгое время, что Романов провёл на «Столице», он видел Смоленск всего пару раз — и от каждого брошенного в его сторону недоброго взгляда покрывался холодным потом. Чёрная повязка, прикрывающая, если верить слухам, изуродованный слепой глаз, только усиливала впечатление.       И сейчас этот человек, сжав челюсти до проступивших под кожей желваков, корчился на грязном дощатом полу. Москва же, перегнувшись через правый борт едва ли не всем телом, что-то сосредоточенно высматривал в массивном боку корабля. Когда он поднял голову, Романов едва не отшатнулся — лицо капитана было белым, как мел.       — Всем на палубу! — заорал он. — Перо руля сломано! Растянуть шкоты по рее! Берём право!       Отовсюду, шумно ругаясь и поминая то морского дьявола, то бога, высыпали пираты. Взмыленные, в цветастых повязках на смуглых лбах, они принялись действовать. Слаженно и быстро подхватили паруса, не сговариваясь, натянули их вправо — Александр успевал только растерянно хлопать глазами и шарахаться от проносящихся со свистом канатов. Неожиданно его грубо тряхнули за плечо, подтягивая к себе с такой силой, что перехватило дыхание:       — Не стой столбом, идиот! — рявкнула прямо в ухо Казань. — Хватай трос и тащи к борту! Иначе нас всех протащит под килем!       Что это значит, Романов не знал, но ослушаться взбешённой девушки не посмел. Подхватив измочаленный конец верёвки, он, шумно дыша и едва не хрипя от тяжести, потащил его вперёд. Край моря, виднеющийся за бортом, внезапно исчез из поля зрения — и только тогда Александр понял, что корабль кренится и вот-вот готовится упасть на бок. Ужасающее осознание придало сил, антиквар с рычанием рванул парус. Ладони горели, содранные в кровь канатом, глаза заливал пот, кто-то сбоку теснил его влево — а над всем этим безумием звенел властный голос капитана:       — Тащим гик за борт! Спускаем! От курса не отходить! Право! Право!       Мимо них, волоча за собой длинный шест, напоминающий кусок тонкой мачты, пронеслись Махачкала и Уфа. Эту конструкцию они перекинули через борт, предварительно раскрыв — оказалось, к низу она расщеплялась подобием деревянного паруса — и, упираясь руками и ногами, стали медленно её переворачивать. Вскоре к ним присоединилась Казань, успевавшая, кажется, вообще везде.       Как только гик оказался в море, Александр с облегчением почувствовал, что держать парус стало проще. Ноющие плечи немного расслабились, руки задрожали. Окружавшие его пираты тоже повеселели — и теперь ругались не в отчаянии, а со смехом. Вечерние тени плясали на их лицах, «Столица» медленно вставала на воду — и Романов, сам от себя не ожидая, тоже рассмеялся, нервно и устало.       Но до конца ещё было далеко.       — Плотников и боцманов на корму! — орал Московский, едва не заходясь в болезненном сиплом кашле. Удивительно, как всё это время ему удавалось перекрикивать толпу, шум моря и шелест парусов. — Замена пера! Держим право! Право, чёрт возьми!       Пираты, сбросившие гик, приземлились прямо на пол и теперь жадно глотали прохладный морской воздух. Казань привалилась к Уфе, Махачкала рукавом рубашки вытер лицо — но все трое казались довольными. Почувствовав на себе немигающий взгляд Романова, девушка встретилась с ним глазами и усмехнулась, демонстрируя острые белые зубы:       — Держался молодцом, умник. Я думала, будешь болтаться на канате, как сушёная килька на рее, — доверительно, пусть и без восхищённых ноток в голосе, поделилась она. Несмотря на мерзкое сравнение, губы Романова тронула слабая улыбка.       — Правда, я так и не понял, что произошло, — проглотив вставшую в горле комом гордость, признался он.       — А никто не понял, — вместо Казани отозвался молчаливый обычно Махачкала. Сплюнув, он скользнул по Романову ничего не выражающим взглядом. — Будь я проклят морским чёртом, если вообще пойму, как могло полететь рулевое, мать его, перо.       — Это ещё не самое странное, — Уфа, жилистый и длинноногий, с тяжёлой золотой цепью на шее и узкими кошачьими зрачками, потянулся до хруста в пояснице. — Вы не видели, как Смоленска намотало на штурвал. Закрутило, как угря на вертел, там рука всмятку. Не удивлюсь, если даже Новосиб её не соберёт…       — Это ненормально! — эмоционально воскликнула Казань. — Эти воды нам не рады, поэтому играют с кораблём, как мурена с моллюском. Ни за что не поверю, что Смоленск не смог удержать штурвал!       Романов отвёл взгляд. Изнутри тоскливо скреблось нехорошее предчувствие. Несмотря на образованность и начитанность, он был довольно суеверным — и такие вот разговоры из уст бывалых разбойников, явно повидавших всякое, оптимизма не добавляли. Стало немного легче, когда эта тему замяли и перешли на другие. Вскоре Александр поймал себя на мысли, что даже несмотря на раздражающую его пошлость и кровавые подробности, находиться рядом с пиратами было… спокойно. Они относились к нему на равных, травили пиратские байки, смеялись — и даже выслушивали его неловкие, не всегда уместные комментарии. Совсем скоро он был не только втянут в разговор, но и услышал из первых уст те самые «столичные» истории, шёпотом пересказывающиеся на берегу. Ради такой идиллии, пусть и недолгой, было не жаль вымокнуть до нитки, наглотаться солёной пены и ободрать руки до самого локтя.       Постепенно им было разрешено отпустить парус и начать приводить корабль в порядок. Неожиданно для самого себя втянувшийся Александр относил мусор и помогал сгружать смытый водой балласт обратно на корму. Работа была поистине адской и к её завершению у него болело всё тело — даже те места, которые, как он думал, болеть не могли по определению. Это заставило проникнуться к пиратам сомнительным, но уважением — они-то проделывали всё это каждый день.       — Саша? — к нему подошёл Екатеринбург, слегка приподнявший брови — в его исполнении, знак высшего удивления. — Что ты здесь делаешь?       — Нет, это что ты здесь делаешь? — возмутился Романов, с ужасом глядя на друга. Под его налипшей рубашкой расплывались пятна крови, размокшие бинты бесполезным грузом болтались на поясе, цвет лица даже в темноте был отчётливо нездоровым. — Неужели ты помогал ставить корабль?! Ты ранен!       — Я в порядке, — прохрипел тот, пошатываясь.       — У тебя грёбаная дырка в животе, ты не можешь «быть в порядке», — практически шёпотом раздалось позади них. Раздражённо потирая глаза тыльной стороной ладони, подошёл Московский — помятый, взъерошенный, почти потерявший голос. Выглядел он так себе, но Романов почему-то был уверен — случись на корабле что-то ещё, капитан мгновенно воспрянет духом и начнёт бодро отдавать всё новые и новые команды.       — Кто бы говорил, — будто читая мысли Александра, заметил Екатеринбург. — Вам не помешал бы отдых, капитан.       — Дай отдых моим уставшим глазам и скройся у врача, а потом, желательно, на полноценный восьмичасовой сон, — хмыкнул Москва. — Давай-давай, не хватало ещё потерять моего лучшего канонира.       — Кстати о лучших, — мастерски проигнорировав приказ, произнёс Екатеринбург. Он бросил долгий взгляд на отремонтированный штурвал, у которого теперь стоял Нижний Новгород. — Что с рукой Смоленска?       Москва едва заметно нахмурился. Романов, почему-то не способный оторвать от его лица взгляд, понял, что это первый раз, когда он видит капитана по-настоящему расстроенным. Ярко-голубые глаза потемнели, между бровей пролегла складка — и антиквар поймал себя на мысли, что хочет разгладить её пальцами. Стереть. Коснуться. Неожиданное желание заставило сердце глухо удариться о рёбра, а щёки залиться краской. Романов отвёл лихорадочно заблестевшие глаза, надеясь, что никто не заметит его минутной заминки.       — Пока непонятно. Но я сомневаюсь, что он вообще когда-нибудь сможет держать руль, — наконец произнёс Москва. Каждое его слово напоминало каменную глыбу, опускающуюся на грудь — такое же холодное, тяжёлое и бесцветное. — До Русалочьего моря вести будем я и Новгород.       Он замолчал. Только сейчас Романов понял, что на палубе стало гораздо тише — оказалось, что Московский уже успел раздать последние указания и отправить всех отдыхать. Над кораблём шёлковым чёрным флагом затрепетала ночь, в прорехе тёмных облаков показались голубые точки звёзд. Им тоже стоило разойтись — но сказать об этом первым Александр не решался.       Зато решился Екатеринбург:       — Я уверен, Смоленск справится. Когда он потерял глаз, никто не верил, что он продолжит сражаться, так чем рука хуже? — он повёл широким плечом, будто сомневаясь в своих же словах. Ну или его, раненного, просто шатало. — Ладно… наверное, мне правда нужно к врачу. Спокойной ночи, капитан — и идите уже спать.       Романов улыбнулся. Его правда удивляло, как безукоризненное уважение к Москве сочеталось у всех на корабле с дружеским и порой откровенно панибратским обращением. Интересно, сможет ли он также?       Поразительно, как быстро изменилось его отношение к экипажу «Столицы» — от непреодолимого желания швырнуть их всех в королевскую тюрьму до дружелюбия.       — Я был неправ.       С трудом вынырнув из тёмного омута мыслей, Романов удивлённо посмотрел на Москву. Тот в слабом звёздном свете, отражавшимся от морских бликов внизу, выглядел почти трогательно. Даже как-то забывалось, что ещё пару часов назад Александр готов был разорвать его голыми руками — видимо, полегчало после того, как он выговорился.       — Насчёт того, что ты неженка, — пояснил Московский, явно переступая через внутреннюю гордыню — в этом, Александр чувствовал, они были похожи. — Казань сказала, что ты практически в одиночку тащил на себе парус. Не знал, что библиотекари так умеют, — он смешливо фыркнул.       — Во-первых, я не библиотекарь, а антиквар, это совершенно разные специальности, хоть и схожие в чём-то, — заметил Романов. На чужое закатывание глаз он ответил искренней усмешкой. — А во-вторых, спасибо.       — Согласно твоей инструкции, где-то после этих слов я должен посадить тебя на цепь, — невинно похлопал глазами Московский. — Так что не спеши с благодарностями.       Александр тихо рассмеялся. Москва казался совсем не таким уродом, каким был при их первом знакомстве. Напротив, он был довольно… милым? Когда не красовался перед командой, не хвастался золотом и не пытался никого убить, конечно. Немногие из прошлого окружения Романова могли похвастаться таким внушительным количеством минусов, но, с другой стороны, ни у кого раньше он не видел таких золотых волос и настолько обаятельной улыбки. Александр раздосадованно подумал, что его слишком легко купить.       — Я думал, мы отказались от цепи, — непривычно мягко для себя заметил он. И только после этого понял, что впервые за время пребывания на «Столице» произнёс почти забытое слово «мы». Оно приятно пощекотало нёбо и разлилось в груди горячей патокой. — В пользу, например, каюты. Екатеринбург был прав, тебе нужно поспать.       — Всё-всё, я понял, всем вокруг не терпится от меня избавиться, — Москва усмехнулся и, не обращая внимания на иронично изогнутую бровь Романова, направился к спуску вниз. — Доброй ночи, Саша.       И он оставил их наедине — Александра и море.       Вернее, подсказало глупое сердце, птицей затрепетавшее в груди, Сашу и море.

***

      С того дня жизнь Романова на корабле круто изменилась.       Он поднимался вместе со всеми на рассвете, расставаясь с жёсткой койкой едва ли не со слезами на глазах, завтракал кошмарного вида сухарями и чаем, больше похожим на грог, потом — присоединялся к работе. Лишние руки нужны были везде, от мытья полов до откачки воды из трюма, и с ним никто не церемонился, отправляя выполнять порой самые мерзкие поручения. Александр ворчал, театрально заламывал руки, жаловался Екатеринбургу — но каждое утро почему-то упрямо возвращался на палубу.       Может, всему виной была скука. Он никогда в жизни не признался бы, но с пиратами было весело — даже отскребая от досок тошнотворно воняющую водорослевую зелень, по колено в мягкой сырости, пряча носы платками, они умудрялись шутить и распевать песни. Причём чёткой иерархии на «Столице» не было — «грязную» работу мог выполнять как последний из матросов, так и сам Москва, неизменно сияющий.       И неизменно невыносимый. Потому что спокойно переносить его присутствие Романов больше не мог — щёки пылали, с языка были готовы сорваться всякие глупости, кожа от случайных прикосновений покрывалась мурашками. Московский стоял на мостике, сосредоточенно глядя вдаль, и невольно прикипающий к нему взглядом Александр переставал соображать. От команды он каждый день узнавал всё больше о море и пиратском ремесле, воскрешая в памяти термины из исторических книг — брандер, галс, чёрные метки и плётки-девятихвостки — но рядом с капитаном обширные знания сразу терялись, и он выглядел полным идиотом. Притом признаться было абсолютно невозможно — во-первых, Москва был пиратом, во-вторых, абсолютно точно не заинтересованным в унылом антикваре пиратом.       Что с этим делать, было непонятно, а Московский совсем не помогал, постоянно оказываясь рядом, закидывая руки ему на плечи, солнечно улыбаясь прямо в лицо. Романов тактично скидывал чужие конечности, отворачивался, закатывал глаза, и в целом был, как однажды метко выразилась Казань, «таким холодным, что можно отправлять в трюм охлаждать бочки с ромом». Но Московского это не сильно задевало (Александр был не уверен, есть ли хоть что-то, способное его задеть), он не отставал — и обоюдная пытка продолжалась.       А море становилось всё неспокойнее.       Пусть таких серьёзных происшествий, как поломка руля, больше не было, плавание с каждым днём становилось тяжелее. По вечерам корабль до самых бортов утопал в синем тумане, не дающем двигаться дальше, совершенно сверхъестественным образом портились паруса, гнила еда, а однажды на палубу высыпали взбешённые крысы, выбросившиеся в море на глазах у изумлённых пиратов. Когда Александр увидел это, его стошнило желчью прямо на пол. Ещё долго он потом не мог спокойно спать, раз за разом переживая один и тот же ужасный сон — вся команда «Столицы», обрастая грифельно-серой шерстью, сломя голову кидается за борт.       Он как раз думал об этом, механически зашпаклёвывая трещины в обшивке, когда сзади подошёл Курган. Почёсывая бровь, пробитую металлическим колечком, он махнул рукой в сторону капитанской каюты:       — Москва сказал, где-то у Екатеринбурга валяются нужные ему карты. Нужные вот прям щас, — закатил глаза парень. — Сгоняй за ними и притащи ему, а? Всё равно и твоя каюта тоже, а я обещался у Новгорода быть. И тоже вот прям щас.       При мысли о Москве всё внутри уже предсказуемо встрепенулось и Романов мысленно застонал. Но отказывать в такой простой просьбе не было никакого смысла — и он молча отложил кисть, испачканную смолой для шпаклёвки. Ничего страшного. Он просто занесёт карты, кинет их на стол — залипнет влюблённо на светлую шею в широком разрезе рубашки — и сразу же уйдёт.       Третий пункт надо пропустить, пожалуй.       В каюте, за эти две недели ставшей ему почти родной, обнаружился спящий Екатеринбург. После того злополучного вечера его состояние ухудшилось — открывшаяся рана не давала нормально передвигаться, по ночам бил лихорадочный жар, болезненно блестели мутные глаза. От еды он отказывался, маленькими глотками пил воду — и постоянно спал, бормоча во сне что-то странное про море и пение.       Романов осторожно, чтобы не потревожить соседа, прокрался к его сундуку. Свёрнутые карты, бережно перехваченные лентами, обнаружились сразу — а под ними Александр, удивлённо вскинув тонкие брови, обнаружил целую охапку изрисованных карандашом листов. Слегка поколебавшись, он, охочий до любых произведений искусства, принялся просматривать рисунки. Небрежные, но явно принадлежащие руке профессионала, все они изображали одну и ту же картину — морская гладь, хлопья тумана и едва различимые человеческие силуэты, выглядывающие из воды. Их лиц видно не было, но Романов почему-то был уверен, что неизвестные невероятно красивы.       Стало как-то неуютно. Неаккуратная штриховка и заломы на бумаге, будто от ветра, наталкивали на мысль, что рисунки сделаны с натуры — и это пугало. Александр выдохнул и торопливо сложил листы обратно в сундук.       Екатеринбург всё также спал, болезненно хмурясь во сне — и кажется, теперь Романов знал, что ему снилось.

***

      В капитанской каюте Александр ещё не был — и, зная Московского, ожидал увидеть там как минимум усыпанный золотыми дублонами пол. Как максимум — целую гору драгоценностей, на которых Москва, подобно алчному дракону, сворачивался на ночь. Подумав об этом, Романов невольно усмехнулся — и, для приличия постучав в дверь костяшками пальцев, распахнул её.       Каюта была… неожиданно пустой. Ничего в обстановке комнаты не рассказывало о её владельце — голые деревянные стены, по-спартански заправленная кровать, ни одной личной вещи. Узкий дубовый шкаф был открыт настежь, но и там — ничего, кроме парадного алого камзола (Романов облизал вмиг пересохшие губы, отгоняя настойчивые мысли о Москве в этом наряде), стопки простой матросской одежды и начищенного до блеска оружия. Удивительно обезличенное жильё для такого франта и щёголя.       Обитаемым среди тусклой мебели казался лишь стол, над которым как раз склонился капитан, демонстрируя цепочку острых позвонков, проглядывающихся под тканью рубашки. Александр, привычно охладевая лицом, подошёл ближе:       — Куда положить? Курган сказал, тебе нужны были карты.       Московский вздрогнул и резко обернулся, едва не роняя стул. Их лица неожиданно оказались слишком близко, Романов невольно отпрянул. Увидев его, Михаил выдохнул:       — Саша, чёрт возьми! Обычно, если мне что-то нужно, это оставляют у двери, а не подкрадываются сзади, — он покачал головой. — Хорошо, что у меня не было в руках сабли.       Романов оскорблённо нахмурился. Как будто он был виноват в том, что не знал здешних порядков «доставки» вещей к капитану. Заметив перемену его настроения, Московский поднялся и примирительно выставил руки перед собой:       — Ничего страшного. Я просто задумался, — он забрал карты из чужих рук, на короткое мгновение их пальцы соприкоснулись — и Романов почувствовал, как всё внутри вспыхнуло синим пламенем. Москва же, расправляя хрупкую бумагу, спокойно вернулся обратно за стол. — Кстати! Хочешь, обрадую?       Александр, хмуро думая о том, что его способно порадовать только ещё одно прикосновение (и, желательно, не только рук), вслух согласно угукнул.       — Скоро мы причалим к берегу, — Москва из-за плеча бросил на него озорной взгляд, пытаясь определить, как Романов отреагировал на сюрприз. — Завтра вечером, ещё до наступления тумана. Пока знаем только я, Новгород и, теперь, ты.       К берегу? Мозг отказывался соображать — как это, к берегу? Что это такое — берег? Неужели так бывает, когда вокруг не шумит море, под ногами ровная земля, а в лицо не плачет солоно ветер? Когда можно идти в одну сторону, не сворачивая, делать столько шагов, что невозможно сосчитать, когда нигде нет бортов? Несмотря на то, что на «Столице» Романов провёл всего несколько недель, ему казалось, что он не видел берегов уже сотню лет. Будто всю жизнь он провёл здесь, будто линия горизонта, сливающаяся далеко впереди с морем, выжжена у него на сетчатке.       Если Москва чувствует это после каждого плавания, то какой же он, наверное, старый. Проживший миллионы морских жизней — и умирающий каждый раз, когда подошва сапога касается песчаной отмели. Романов поднял на него глаза:       — Действительно обрадовал.       Капитан, ждавший ответа с каким-то непонятным выражением лица, самодовольно ухмыльнулся.       — А когда берег будет видно с корабля? — поинтересовался Романов. Отчасти желая узнать ответ, но по большому счёту — малодушно ища поводы подольше остаться с Москвой наедине. На палубе они никогда не были в полном одиночестве, а здесь… ну, здесь всё было по-другому. Александр мог изучать чужое лицо взглядом столько, сколько хотел — и не бояться, что у членов команды возникнут неудобные вопросы.       — Обычно землю видно на расстоянии пяти-шести миль, — с готовностью поделился Москва. — То есть… давай, иди сюда, покажу на карте. Так нагляднее будет.       Обмирая от восторга и невыносимого желания зарыться в растрёпанные светлые пряди носом, Романов склонился над плечом капитана. Тот показывал что-то на смятой карте, чертил линейкой путь от голубого пятна моря к контурам суши, бросался страшными цифрами и непонятными названиями, но, к своему стыду, Александр не слушал. Просто наслаждался бархатистым, непривычно тихим голосом и вдыхал чужой запах. Терпкая смесь рома, пороха и чего-то едва сладкого, фруктового…       — Саша. Саша, Саша!       Романов моргнул. Москва смотрел прямо на него — светлые брови удивлённо приподняты, лазурная радужка кажется почти синей из-за освещения. Александр слегка нервным движением пригладил вбок отросшую за время плавания чёлку:       — Я просто… немного не понял, что ты сказал о масштабе вот… тут, — от наугад ткнул пальцем в пунктирную линию на карте.       Москва нетерпеливо фыркнул и неожиданно встал, уступая Романову место за картой. В ответ на его непонимающий взгляд он пожал плечами:       — Позже мне понадобится твоя помощь с кое-какими книгами, так что будет удобнее, если ты поймёшь азы уже сейчас. Не тормози, ученик из тебя так себе, так что нам понадобится время, — усмехнулся Москва, одновременно с этим выуживая откуда-то из бесконечных ящиков чернильницу с автоматическим пером и ещё один карандаш.       — Может, проблема в том, что из тебя никудышный учитель? — несмотря на ощутимый холод в голосе, Романов послушно приземлился на стул. И мгновенно об этом пожалел — теперь они поменялись местами, и уже Москва нависал над ним, щекоча дыханием затылок. Кажется, сегодня он вознамерился прикончить бывшего пленника — не саблей, так ехидным смешком, оброненным в чужие тёмные кудри и пробежавшимся по бледной коже электрическим разрядом.       — Ну куда уж мне до тебя, мамина умница, — снисходительно произнёс он. — Я в детстве гулял, а не в книжки закапывался.       — C'est perceptible , — пробормотал Романов. К его удивлению, над ухом бодро прозвучал чуть раскатистый ответ на чистом французском:       — Je n'essaie pas de le cacher.       Александр обернулся, подозрительно прищурившись. Бросил на пробу:       — Francese? Sei un pirata, non mi sorprende.       — La mia nave non era solo in Francia.       — Estou quase surpreso.       Москва рассмеялся и отвесил ему шутливый поклон.       — Surpreender — te é uma honra!       — Ладно, теперь я точно удивлён, — Романов почувствовал, что не может сдержать улыбку. Обычно ему доставляло удовольствие интеллектуально превосходить собеседника, но общаться на равных? В разы лучше. Ещё одна причина, почему ему так нравился Москва — помимо очевидно глубочайших познаний в морском деле, он свободно рассуждал о политике в мире, истории, даже литературе, пусть и не слишком её любил. А теперь, как выяснилось, ещё и владел несколькими языками.       — А что, тест уже закончился, mitt söta geni? — лукаво улыбнулся Московский.       Александр нахмурился, неосознанно пытаясь повторить произнесённую пиратом фразу. Кажется, против него обернули его же оружие — этого языка он не знал.       — Это… шведский? — неуверенно предположил он. — И ты меня только что обозвал?       — Не смог удержаться, уж прости. Надеюсь, на этом языковая дуэль закончена, потому что во мне всё ещё теплится надежда показать тебе карты, — он мягко повернул его голову к столу. Обычно такой жест Романова бы возмутил, но он слишком отвлёкся на внутреннюю борьбу со своей бесстыжей, обычно дремлющей стороной личности — та жаждала вслух прокомментировать, как и где можно было продолжить «языковую дуэль». При мыслях об этом глаза смущённо заблестели, и Александр порадовался, что Москва его лица не видит.       На такой странной ноте и началось его не менее странное обучение.       Которое, к его неожиданности, оказалось безумно интересным. Москва рассказывал так легко и естественно, что уже через пару часов Романов без труда мог отличить фарватеры от государственных границ, магнитные склонения от стрелок компаса, тайные «пиратские» пути, нанесённые на карту секретным шрифтом от всем известных. Оказалось, что несмотря на свою безграничность и опасность, море было похоже на книгу — его просто надо было уметь читать. А читать Александр любил.       — Получается, если корабль провести мимо вот этих скал… Миш, ты смотришь? — в пылу объяснений Романов не заметил, как начал обращаться к капитану по имени. — То можно обойти низшую линию и не попасть в… м-м, засушку?       — Осушку, Саш, — хмыкнул Москва и положил ладонь на его руку, сдвигая чуть правее. — Верно, только ты забыл, что здесь низшая линия выше обычной. Посмотри на значение глубины, корабль просто протащит по дну.       Романов раздражённо прикрыл глаза, откидываясь на спинку стула. Уже который раз он проваливал данную ему «миссию» — и его воображаемые яхты, корабли и фрегаты то разбивались о контурные скалы, то попадали на мель, то вообще несколько миль тащились по берегу.       — Не переживай так, — Московский обошёл стол и начал неторопливо собирать канцелярские принадлежности обратно по местам. Даже рабочий стол у него был в идеальном порядке, не нарушаемом ни пылинкой, ни пушинкой от пера. — Я осваивал это намного дольше и тяжелее.       — Видимо, мне всё-таки повезло с учителем, Михаил Юрьевич, — Александр встал, сдержанно потягиваясь, и бросая на Москву заметно потеплевший взгляд.       — О, ну что вы, Александр…       — Петрович, — подсказал Романов.       — Да, Александр Петрович, это сейчас я так терпелив, — продолжил капитан. — Будь вы на месте моих первых учеников, уже подкрашивали бы седину. Хотя она вам, конечно, пошла бы.       Несмотря на то, что комплимент был явно шуточным, Романов зарделся. На его бледной коже румянец был виден особенно ярко и иногда это становилось настоящим проклятием. Москва, заметив его алые щёки, почему-то завис. Сразу вспомнилось, что сейчас они были совершенно одни в мягком полумраке каюты, слишком — непозволительно — близко друг к другу. Романов стиснул край стола, о который опирался, до хруста и побеления пальцев. Заметив это, Московский накрыл его руку своей, холодными пальцами скользнув по напряжённым костяшкам:       — Ты сейчас стол сломаешь, — заметил он изменившимся голосом.       Александр выпустил дерево из стальной хватки — и его руку нежно, почти виновато, сжали в своей. По венам пробежал ток, разгоняя похолодевшую кровь, ласковое тепло омыло сердце в клети рёбер. Романов мог бы подобрать сотни цитат, описывающих его состояние, прочитать тысячи стихов, но в голове не осталось ни одной связной мысли.       Москва, судя по всему, испытывал тоже самое — светлые ресницы трогательно задрожали, глаза заволокло дымкой. Он медленно подался вперёд, к Романову… но внезапно остановился, нахмурившись.       — Погоди, погоди… ты сказал, Александр Петрович?       — Что? — переспросил Романов, чувствуя себя полнейшим идиотом.       — Твой отец, — пояснил Москва таким тоном, будто это должно было объяснить абсолютно всё на свете. Очарование момента стремительно таяло, но его это, казалось, не волновало. — Его зовут Пётр. А фамилия? Тоже Романов?       — А какая у него должна быть фамилия? — раздражённо поинтересовался Александр, делая шаг назад и скрещивая руки на груди. — Романов, конечно. Был ещё псевдоним литературный, но мне он всегда казался странным. Пётр…       — …Первый, — закончил за него Московский. Растерявший всю былую нежность, теперь он казался обескураженным и… обиженным? Почти таким же неприступным, как в их первую встречу и с той же вечной мерзлотой, прячущейся в глубине внимательных зрачков. Он обжёг Романова странным, неприязненным взглядом, потом перевёл его на стол с раскинутым прямоугольником карты — и поморщился, как от зубной боли. — Как я раньше не понял?       — Что ты не понял? — теряя терпение, нахмурился Романов. Перемена в настроении капитана сбивала с толку и раздражала. Что он сделал ему? Что сделал ему его отец? И какого чёрта Москва теперь смотрит на него так холодно, будто сам пару минут назад не сжимал его подрагивающую ладонь в своей?       — Это неважно, — медленно протянул Московский, пятернёй зачёсывая чёлку назад. — Тебе сейчас лучше уйти.       Отмахнулся. От него. Сказал, что лучше уйти. Романов почувствовал, как ярость поднимается изнутри горячей, сметающей всё на своём пути волной, а потом, накрыв сердце — заледеневает. Кажется, вокруг даже заблестел снег.       Он поджал тонкие губы и, не сказав ни слова, вышёл вон.

***

      Неожиданная и обидная размолвка с Москвой — тот так и не подошёл объясниться — немного подпортила радость от спуска на берег. Как и планировалось, он произошёл завтрашним вечером, в тот самый час, когда белое солнце коснулось кромки горизонта. На «Столице» прогремело троекратное «Ура!», а потом пираты начали торопливо выгружаться на берег. Мешки, тюки, инструменты… в какой-то момент Александр понял, что превращается в машину, автоматически принимавшую груз и спускающую его на песчаный берег.       Только когда работа была завершена, он позволил себе выдохнуть и оглядеться.       Знаменитый Русалочий остров. Кусок непроходимых лесов и обточенных солнцем скал, утопающий в тумане посреди моря. Попугаичьи крики, сочная влага зелени, почти осязаемая в вечерних сумерках тьма и сладкие запахи фруктовой гнильцы. Каменная гряда на юге, похожая на серо-жёлтый павлиний хвост, и десятки километров неизведанности. Могила для многих и многих великих пиратов.       Как он здесь оказался? Выберется ли отсюда живым? Александр с тоской подумал о том, что, возможно, никогда больше не увидит родных Северных улиц, не пройдётся вдоль парка под серой древесной тенью, не войдёт в библиотеку… до недавних пор его жизнь не отличалась буйством красок, но её маленькие удовольствия и размеренность нравились ему. Не хотелось бы навсегда попрощаться со всем этим ради смерти на проклятом морскими богами острове.       — С тебя хоть иконы пиши, — присвистнула Казань, как всегда бесшумно подходя со спины и дружески опуская тяжёлую ладонь ему на плечо. — Такие, где у всех кислые одухотворённые рожи.       — Премного благодарен за столь изящное сравнение, — вяло огрызнулся Романов. Из-за ссоры с чёртовым Московским его и без того тяжёлый характер теперь стал совсем невыносимым. Казань удивлённо вскинула тёмную бровь:       — Я думала, твёрдая земля под ногами тебя развеселит, — заметила она, топнув по песку ногой. Но к его иногда вырывающейся наружу язвительности девушка за время плавания успела привыкнуть, поэтому безмятежно улыбнулась. — Ладно, уверена, тебя подбодрит сюрприз на ужине!       — Сюрприз? — немного настороженно переспросил Александр. Он тоже успел узнать пиратов получше — и с них вполне могло статься назвать «сюрпризом» развлечение в духе «пробежаться босым по тлеющим углям».       Казань ухмыльнулась, и Романов почувствовал, что все его опасения не напрасны.       — Не дёргайся раньше времени, Саш, — посоветовала она. — А лучше помоги нам с костром. Разобьём лагерь на берегу, Москва сказал не углубляться в лес… хотя, знаешь, я и желанием-то не горю.       Романов её прекрасно понимал. По мере того, как они готовились к ночлегу, небо становилось всё темнее, а туман, похожий на синее молоко, лежащее на воде, карабкался всё ближе к берегу. Сейчас его отгоняли отсветы факелов и безудержное пламя быстро разгоревшегося костра, но что будет, когда они погаснут? Александр мотнул головой, стараясь об этом не думать.       Вскоре уютный пиратский лагерь, устроенный на пятачке сухой земли недалеко от лодок и окутанной дымкой «Столицы», был готов. На деревьях сушилась простиранная одежда и канаты, недалеко от костра коптились в яме с дымящимися углями кролики, были выкачены с корабля огромные бочки с ромом. Трещал огромный костёр, отбрасывающий на море жирные золотистые блики — а вокруг него, на расстеленных куртках и прямо на песке, расположились заметно повеселевшие пираты. Романов, слегка обескураженный шумом и бьющими прямо в лицо огненными искрами, неловко приземлился между Владивостоком и Екатеринбургом.       Как оказалось, неудачный выбор — Владивосток отчего-то нервничал и беспрестанно вертелся, задевая его то локтём, то коленом и каждый раз рассыпаясь в сбивчивых извинениях, а Екатеринбург вообще в какой-то момент исчез, ничего не сказав. Первые несколько минут Романов взволнованно искал друга взглядом, но потом решил, что тот устал, ослабленный раной, и пошёл отдыхать к лодкам. А вот куда делся Москва, которого Александр, не способный с собой совладать, постоянно высматривал в веренице знакомых лиц, было неясно. Мысленно Романов уверял себя, что ему и неинтересно, но всё равно украдкой тоскливо вздыхал.       Но грустил сегодня только он один — остальная команда пировала и распевала песни, пуская кружки с терпким ромом по кругу. Даже Смоленск, едва оправившийся от травмы — рука его, плотно перевязанная, была прижата к груди — горячечно спорил о чём-то с боцманом корабля, Великим Новгородом. Два старых пирата, перебивая друг друга и дружески переругиваясь, рассказывали какую-то путанную историю, остальные дополняли — и в какой-то момент Романов поймал себя на том, что искренне смеётся.       — Нет, он мне говорит, встанем «свиньёй», чтобы Ливонский встал ра…       Не успел говорящий закончить фразу, как грянул оглушительный хохот — видимо, некоторые истории так полюбились команде, что были выучены наизусть. Александр слегка поморщился, но тут же искренне улыбнулся — из толпы, уже слегка пошатываясь, выступила Казань.       — Это всё замечательно, — утопая в жарком сиянии костра, начала она. — Но-о! Я хочу вам напомнить! О нашем замечательном Саше, у которого всё ещё нет клички! Разве так дела у нас делаются, чёрт возьми?       Романов растерянно приоткрыл рот. Клички?       Отовсюду послышались возбуждённые и пьяные вдрызг голоса:       — А точно! Как же мы так?       — Он же нам как родной!       — Заслужил, парусину мне в глотку!       А потом безудержным потоком хлынули и варианты, от некоторых из которых у Александра, смущённого и слегка раздражённого всеобщим вниманием, уши заворачивались в трубочку. Чего только стоили Пленнисейск, Книжинск и Выборгск — и если о происхождении первых двух он ещё как-то мог догадаться, то последнее ставило в тупик. Пьяный гвалт становился всё безудержнее, а коверканья его имени и фамилии — всё нелепее, и Романов уже собирался сбежать, как вдруг руку поднял Великий Новгород. Из уважения к старому боцману пираты замолчали, и он, пропуская через пальцы бороду, обстоятельно поинтересовался:       — Ты у нас кто, Сашок, Петрович? Ну значит отца твоего и почтим, раз идей больше нет. Бессмысленности да пошлости такое дело не терпит… Петроград вот, как тебе?       Александр задумчиво опустил глаза. Звучало неожиданно неплохо. Ободрённые хоть какой-то реакцией от него, пираты начали предлагать варианты в том же стиле. На выкрикнутом кем-то «Петербурге» глаза Романова сверкнули:       — Это! — оживился он. — Мне нравится! Петербург.       Прозвище звучало благородно — а с приставкой «святой» , в шутку предложенной Казанью, и вовсе приобретало очень звучный, но не вычурный вид. Санкт-Петербург. Романов прикрыл глаза ладонью и тихо рассмеялся. Кто бы мог подумать, что он так обрадуется пиратскому клейму! Все морские разбойники носили клички — и зачастую по ним даже можно было определить, с какого именно судна пират. Теперь, где бы он не представился Петербургом, все будут знать — это человек со «Столицы».       Это человек, которого «Столица» признала.       — Ура Санкт-Петербургу!       Над берегом второй раз за вечер пронеслось троекратное «Ура». В следующее мгновение Романов полностью потерялся в пространстве — чья-то тяжёлая рука взлохматила ему волосы, кто-то дружески ткнул под бок, на шее повис тараторящий поздравления Владивосток… в конце ему впихнули прямо в руки кружку чистого рома. Александр, вежливо отказывающийся весь вечер, с тяжёлым вздохом её осушил — и это спровоцировало новую волну веселья и суровой пиратской нежности.       Выпустили его из тесного дружеского круга только после второй кружки и клятвенного заверения в том, что он совсем скоро вернётся назад. Слегка пошатываясь, Романов двинулся к морю — ему надо было отдышаться и привести себя в порядок. Вода была обманчиво спокойна, волны мягко накатывали на берег. Новоявленный Петербург опустился прямо на песок, зачерпнул солёной воды, чтобы умыться — и тут услышал позади себя шуршащие шаги. Он со вздохом обернулся:       — Владивосток, дорогой, я же сказал, что ненадолго… ох. Миша? — Александр растерянно замолк, поймав чужой непривычно мягкий взгляд из-под выгоревших на солнце ресниц. Только спустя пару секунд он вспомнил, что обижен, и торопливо повернулся обратно к морю. — Всё веселье в другой стороне, если ты не заметил.       Москва хмыкнул и, не обращая внимания на его недовольный вид, сел рядом.       — Мне и здесь скучно не будет, — заверил он. — Я пришёл поговорить.       — И разговаривать ты, видимо, собрался с крабами. Потому что я ухожу, — холодно произнёс Романов и попытался подняться.       Именно попытался — потому что Москва схватил его за запястье и потянул вниз, практически роняя себе на колени. Петербург мгновенно отодвинулся, взбешенно тряхнул головой, отбрасывая отросшую чёлку вбок, приготовился разразиться гневной тирадой — но Московский его перебил:       — Послушай! — он, будто интуитивно угадывая каждое его намерение, положил горячую ладонь Романову на плечо, не давая отвернуться. — Я повёл себя, как полный кретин, но у меня… была причина.       — О, да, и эта причина — непомерно большое эго, — процедил Александр, внутренне себя ненавидя. Чем ближе он оказывался к Московскому, тем труднее было сопротивляться его сиреньим чарам. Романов ведь хотел уйти! У него есть гордость, и когда его вышвыривают из кабинета без объяснений, а потом ещё игнорируют, не делая ни одной попытки объясниться — он не может просто отмахнуться и забыть об этом. Но легко было злиться на Москву на расстоянии, и гораздо труднее — когда их тела касались, а взгляды перекрещивались. Требовалась железная воля, чтобы встать и уйти, когда Московский вот так смотрел на него.       Воля, от которой Романов давно уже отказался, отдаваясь на чужую пиратскую милость.       — Можно и так сказать, — невесело заметил капитан. — Но во времена, когда эта причина… появилась, моё эго было не таким уж и большим. Ведь я и сам был не сильно большим. Шесть лет, если быть точным.       Москва прикрыл глаза, собираясь с мыслями, а Романов настороженно замолчал. Шесть лет? Он попытался представить себе маленького Мишу — но, стоило только бросить взгляд на холёного взрослого красавца перед собой, как воображение пасовало.       — И что случилось, когда тебе было шесть лет?       — Случился твой отец. Правда, в то время он был больше известен не как писатель, а как Последний Царь всея морей. Пётр Первый, Пётр Великий. Главный пират южных и северных морей, первооткрыватель, — капитан перечислял многочисленные прозвища с горькой, изломанно-насмешливой улыбкой на губах. — И мой первый наставник.       Голова у Романова пошла кругом. Что?       Его… отец? Человек, который не покидал антикварной лавки месяцами, пропадая за чтением и письмом? Учёный, знающий, по его словам, о море лишь из книг? Наконец, любящий отец и верный муж, взявший воспитание сына, с рождения слабого и чахоточного, полностью в свои руки? Посвящающий ему всё своё время, лелеющий его, как величайшую драгоценность? И этот человек — свирепый пират, чьи портреты до сих пор суеверно отворачивают к стене? Серьёзно?       Он спрятал лицо в ладонях. Почему-то Александр точно знал — Москва не лжёт. Он просто не может, он обязан быть честным, не на этом берегу, не в этом лунном свете. Но как жить с этим дальше, зная, что на руках самого близкого человека столько крови, а в его улыбке — столько лжи? Почему он ничего не рассказал ему, своему сыну?       — Наверное, это сложно принять, — Московский неопределённо повел плечом, а когда Романов поднял на него ничего не выражающий взгляд, продолжил говорить.— Когда я был совсем маленьким, на мой дом напали чьи-то кочевые племена. Разорили народ, сожгли половину города… в какой-то момент оставаться там стало просто невозможно. Я решил, что единственный билет в счастливое будущее — это пиратский корабль. Там, собственно, твой отец меня и нашёл.       Петербург подавленно молчал. Он знал, что пиратами становятся не от хорошей жизни, но… Московскому ведь было всего шесть лет. И пока Саша играл в солдатиков и пускал по воде бумажных журавликов, он на пиратском корабле сбегал от захватчиков, спаливших его родной город.       — Не знаю, что он во мне разглядел, но только скоро я начал думать, что моя жизнь налаживается, — продолжал Московский. Теперь речь его лилась свободно и легко, несмолкающим потоком — будто он ждал возможности, чтобы выговориться, всю свою жизнь. — Великий пират учил крысёныша, тайком заползшего на его корабль, арифметике и навигации… Честно? Я думал, чокнусь от радости. Даже нашёл себе друга. Такого же Петровского прикормыша, Архангельска. Два года мы бороздили южные моря, а потом…       — Он уехал, — прошептал Александр.       Как раз в это время двухлетний Саша потерял мать — и его блудный отец вернулся на родину, чтобы заботиться о нём.       Москва горько усмехнулся.       — Да. Высадил нас в каком-то порту, дал по кошелю золотых — и бывайте, мальчики! Я вспомнил о своём драгоценном сыночке, так что теперь вы сами по себе, — он рассмеялся нехорошим, злым смехом. Потом немного подумал со вздохом выудил из кармана брюк сложенный вчетверо листок, пожелтевший от старости. — На вот, почитай.       Петербург нерешительно взял листок, покрутил его в пальцах. Разворачивать почему-то не хотелось — но он всё же сделал это. Бумага оказалась письмом — всего несколько строчек неровным детским почерком:

«Дорогой учитель! Как у тебя дела? Я нарисовал карту бухты нашего города, шлю её тебе. Можешь показать её своему младшему, мне не жалко. Если бы ты разрешил мне приехать, я бы даже сам показал ему. Пожалуйста, ответь на это письмо. Миша сказал, мои письма не доходят до тебя. Я знаю, что это дойдёт. Желаю крепкого рома и попутного ветра! p.s. — а правда же, что этот, маленький,

никогда не нарисует такой хорошей карты?»

      В нижнем уголке листа была подпись, густо закрашенная чернилами. Над ней красовалось жирное и уверенное «Архангельск».       — Естественно, письма эти не доходили, потому что я не относил их на почту, — фыркнул Московский. — Если я быстро понял, что твой отец бросил нас навсегда, то Архангельск… он почти помешался от обиды тогда. Сначала всё ждал, а потом понял и озлобился на весь мир, на меня в том числе. И свалил.       — Мне так жаль, — выдавил Романов.       Москва покачал головой.       — Ты тут не причём. Так что не стоит. Будь я чуть умнее, не сглупил бы так вчера. Просто… — он взъерошил светлые волосы чуть нервным жестом. — Это сложно. Я очень долго, наверное, до первого своего самостоятельного выхода в море, считал тебя своим… знаешь, «врагом номер один». В детстве думал о том, как найду здесь несметные сокровища, которые Пётр так и не смог отыскать — и заслужу его уважение. Но это всё… такое…       Петербург молча притиснулся к нему ближе, поднырнул под руки и крепко обнял. Чуть подрагивающие ладони легли на чужие лопатки, стиснули тонкую ткань рубашки. Московский оторопело замолк и вздрогнул под его прикосновениями — так, будто его уже очень давно никто не обнимал, так давно, что он забыл, каково это. Но Романов не отстранился, и спустя несколько напряжённых секунд Москва расслабился, неловко обнимая его в ответ.       Вокруг шумело море, доносились откуда-то пьяные песни и стук пивных кружек— а они сидели прямо на мокром песке и обнимались. Похожие на двух полных кретинов. Или, что намного хуже, на двух возлюбленных.       — Ты поэтому спрашивал меня о Последнем… то есть, о моём отце в тот день? — пробормотал Романов куда-то Москве в плечо. Тот скользнул ладонью чуть выше, в его волосы, и теперь мягко перебирал тёмные вьющиеся пряди.       — Ага. Узнал, что в этой антикварной живёт какой-то учёный, исследующий Петра и его экспедиции на Русалочий остров. Кто знал, что этот «какой-то» — его родной сын… — он хмыкнул. — Я всегда думал, ты уже давно капитан собственного судна. А оказывается, даже карты читать не умеешь. Неудивительно, что я ничего не заподозрил в тот первый день.       — Карты читать я уже научился, — улыбнулся Петербург. — И научился бы большему, если бы не кое-кто.       — Вот не надо, — закатил глаза Московский. — В тот раз мы уже закончили с учёбой.       При мысли о том, чем именно закончился «тот раз», Романов машинально облизнул пересохшие губы. В тёплых объятиях его постепенно начинало размаривать, и даже свежий ветер, бьющий в спину, не помогал ситуации. Очень некстати вспомнилось, что перед тем, как сюда прийти, он выпил несколько кружек крепкого пиратского рома без закуски. И кажется, они начали действовать, потому что на трезвую Петербург никогда бы не сказал и не сделал ничего подобного:       — Да, закончили… — Александр одной рукой обнял Москву за шею и чуть повернул голову, лежащую на широком плече. Теперь его губы едва не касались позолоченной солнцем кожи над кромкой белоснежного ворота. — И начали кое-что поинтереснее.       Москва недоверчиво замер под его прикосновениями.       Его можно было понять — столь резкий переход от драматичного, выворачивающего душу разговора к тому, что сейчас творил Романов, любого сбил бы с толку.       — Саш? — осторожно позвал он. От этого движения кадык его дёрнулся — и загипнотизированный, уже пьяный Романов бездумно припал к нему губами. О реакции капитана он не волновался — гораздо важнее было не потерять ощущение чужого бешено зашкаливающего пульса на языке. Александр мазнул по коже горячим ртом и поднялся выше, целуя ровную линию челюсти. — Саша, ты что… делаешь?       — А на что похоже? — как смог иронично поинтересовался Петербург, не отрываясь от своего занятия. Рука его, закинутая Москве на плечо, зарылась в светлые волосы, а вторая скользнула капитану на талию.       — Похоже на то, что тебя споили, — пробормотал тот и, мысленно признавая своё полное поражение, приподнял чужой подбородок. Сначала встретились их подёрнутые голодной дымкой глаза, а после — солёные от морской воды губы. Романов счастливо зажмурился и с готовностью приоткрыл рот, передавая Московскому инициативу. Он оказался неожиданно нежным — скользил горячим языком по нёбу, оглаживал кромку зубов, мягко улыбался в поцелуй. Даже с затуманенным алкоголем сознанием Александр понял, что готов растаять в чужих руках.       Будто почувствовав это, Москва подтянул его с мокрого песка на свои колени, прижимая ближе, ладонями уверенно забираясь под одежду. От касаний прохладных пальцев, выводящих на его пояснице неведомые узоры, Романова бросило в дрожь. Он почувствовал, как всё лицо заливает краска — и, не в силах удержаться, сам торопливо принялся расстёгивать пуговицы московской рубашки. Оставалось только порадоваться, что команда праздновала далеко, и их никто не мог увидеть.       — Может, лучше в лодку? — предположил Москва, нетерпеливо спускаясь к чужой бледной шее. Найдя губами шрам, оставленный его же саблей, он нахмурился и приник к нему в нежном, раскаивающемся поцелуе.       — Ну, можно и в лодку, — протянул Петербург с несвойственной ему насмешливостью в голосе. Ладонь его накрыла и сжала чужой пах, заставив Московского крупно вздрогнуть. — Если дойдёшь.       — Никакой лодки, — втягивая воздух сквозь сжатые зубы, произнёс Москва и в отместку осторожно прикусил чужую ключицу. Спустя несколько минут сосредоточенной возни с завязками и пуговицами брюк, раздался обоюдный удовлетворённый выдох — узкая ладонь Петербурга наконец их обхватила. Вскидывая бёдра навстречу друг другу, они задвигались в смазанном хаотичном ритме, встретившись потемневшими от частых поцелуев губами и переплетя пальцы свободных рук.       Дыхания, одного на двоих, категорически не хватало — а руки, шарящие под одеждой, заставляли выгибаться и тереться друг о друга голодно и жадно, так, будто ни до, ни после у них не будет ни одного прикосновения, ни одного вечера вместе.        Наконец Петербург с задушенным стоном излился первым — и повалился капитану на плечо, тяжело дыша. Движения его дрожащей руки чуть замедлились, но и такого ритма Московскому вполне хватило для того, чтобы присоединиться к нему спустя пару минут. Они лениво и долго поцеловались, прикрыв глаза — если бы Александр заглянул в лазурную синь московских глаз сейчас, то явно не ограничился бы одним раундом.       — Дай-ка, — осторожно спустив Романова с колен, Москва стащил со стройных плеч жилетку и тщательно вытер вымытые в море руки, его и свои. Попытался оттереть и пятно, расползающееся на собственных брюках, но вскоре плюнул на это и расслабленно опустился на песок. Сонный Петербург с готовностью лёг рядом, устроив тяжёлую голову на его животе.       — Это был не мой жилет, кстати, — глупо и пьяно хихикнул он, наслаждаясь ощущением тёплых рук, перебирающих его волосы.       — Екатеринбурга? — уточнил Москва и тоже издал неопределённый смешок. — Тогда лучше забери его себе.       — Лучше я заберу себе тебя.       Московский фыркнул и прикрыл глаза. Во всём теле разливалась приятная истома, голова была восхитительно пуста. Завтра их ждал тяжёлый день — нужно будет разбирать старые карты, прочёсывать лес, успокаивать жажду золота и признания давно ушедшего человека внутри себя… но это всё завтра. А сейчас можно ни о чём не думать и просто гладить чужие мягкие волосы.       — Пойдём спать? Саш?       Петербург не ответил. Осторожно приподнявшись на локтях, Москва заглянул ему в лицо — и, не сдержавшись, с весёлой нежностью усмехнулся. Романов уже беззвучно сопел, перекинув через него тёплую руку, невыносимо красивый даже во сне. Осторожно убрав с его лица пушистую прядь, капитан снова откинулся назад, удобнее устраиваясь на постепенно остывающем песке.       — Впрочем, уйти мы всегда успеем. Спи спокойно.

***

      Утром Александр не сразу понял, где находится.       Вместо привычных стен крошечной каюты, что они делили с Екатеринбургом, вокруг высился навес из парусины и утопающие в песке бока лодок. Из них доносились сопение и храп, слышались неразборчивые сонные ругательства и зевки. В спёртом воздухе стоял удушливый запах выветрившегося алкоголя, пота и духоты. Романов скривился. Судя по всему, он вчера всё-таки добрался до лагеря, разбитого командой — правда, при каких обстоятельствах, было непонятно. Москва его, что ли, довёл?       Вспомнив о Москве, Александр невольно расплылся в смущённой улыбке — память услужливо подкидывала картинки вчерашней ночи, одну ярче другой. Стало ужасно стыдно (подумать только, он испортил такой драматичный момент!), но вместе с тем приятно до безумия. Они с Мишей не только наконец помирились, но и… Романов мысленно запнулся, не зная, как сформулировать собственные чувства. Убедились во взаимности друг друга? Укрепили новый статус своих отношений? Слишком мудрёно.       Петербург покачал головой и, морщась от ломоты во всём теле — наверное, стоило всё-таки забраться в одну из лодок, а не засыпать пьяным прямо на песке — выпрямился. Нужно было срочно найти воды и привести себя в порядок. Он хотел по привычке окликнуть Екатеринбург — и только тогда сообразил, что не видел его с самого ужина. Быстрый осмотр лодок тоже ни к чему не привёл, и Романов почувствовал, как острое беспокойство комом поднимается вверх по горлу. Конечно, Екатеринбург был невероятно силён и вынослив — среди команды даже ходили байки, что всё детство и юность он провёл на каменоломне — но мало ли, что с ним, раненным и то и дело впадающим в болезненную горячку, могло произойти?       Мысленно ругая себя за вчерашнее безразличие к пропавшему другу, Петербург наспех сменил рубашку и вылез из импровизированного «шатра». Он намеревался обойти весь берег от стоянки до самого рифа — действовать нужно было быстро, ведь Екатеринбург мог утонуть, или наткнуться на дикого зверя, или упасть на камни, или даже… спокойно завтракать?       Александр застыл на месте, его тонкие брови приподнялись в немом удивлении. Непривычно довольный Екатеринбург с безмятежной улыбкой расположился на месте вчерашней попойки, с аппетитом уминая явно не первый кусок мяса и запивая его водой из фляги. Выглядел он… просто отлично. Посвежевший, бодрый, со здоровым блеском в глазах — Романов понял, что ни разу за всё время на корабле не заставал его таким.       — Я уж думал, тебя загрызли пираньи, — пробормотал Романов с выдохом облегчения, одновременно растерянный и счастливый. — А ты живее всех живых.       Пират приветственно вскинул голову.       — Если кого из нас и грызли, так это тебя, — отозвался он, как и всегда, абсолютно спокойно. Романов сначала непонимающе нахмурился, а потом, внутренне похолодев, коснулся шеи пальцами. Та заныла — безошибочно угадывались очертания синяка, расползшегося на всей левой части шеи.       Он убьёт Московского. Определённо убьёт. И когда только успел?       Петербург исподлобья посмотрел на пирата, боясь увидеть тень брезгливого отвращения, но тот лишь пожал плечами, мол, это не моё дело. Слегка успокоившись, Александр торопливо застегнул ворот на все пуговицы и опустился рядом.       — Куда ты вчера сбежал? — нахмурился он, вспомнив, что вещей Екатеринбурга в лодках не обнаружилось, а следовательно, он там не ночевал. — Я рад, что суша так хорошо влияет на тебя, но это просто безответственно, уйти, никого не предупредив, да ещё и с такой раной… О, и кстати о ране! — он решительно отодвинул от парня миску с мясом. — Дай взглянуть, она не открылась опять?       Екатеринбург, до этого слушавший его со смиренным раскаянием, внезапно встрепенулся и резко отодвинулся. Ладонь его машинально коснулась живота, прикрывая шрам — и к Романову закрались очень нехорошие подозрения. В последний раз, когда пират так рьяно отказывался от помощи, оказалось, что всё под повязками загноилось от сырости — и на истеричные вопли Александра «Какого чёрта ты не сказал?» Екатеринбург вяло бормотал, что у Новосибирска и без его «царапинок» уйма работы.       — Екатеринбург, дай взглянуть, — ледяным тоном потребовал Петербург.       Тот явно колебался — отвёл в сторону глаза, обычно бесстрастные, нахмурил брови. Это окончательно убедило Романова в том, что нужно срочно принимать меры.       — Со мной всё хорошо.       — Тогда докажи!       — Ты не поймёшь.       — Единственное, чего я до сих пор не могу понять, так это твоего упрямства, — закатил глаза Петербург, решительно поднимаясь на ноги. — Незаурядного и поражающего всякое воображение, несомненно. Мне это надоело, я иду к Москве.       — Стой! Только не к нему! — пират подорвался вслед за ним и для верности схватил за запястье. На крайне — крайне выразительный — взгляд Романова он ответил тяжёлым вздохом. — Ладно. Но я предупреждал.       Он нехотя расстегнул тёмно-зелёную рубашку, развёл её полы в стороны и перед взволнованным Петербургом предстала… абсолютно чистая кожа. Там, где ещё вчера багровел шрам, уродливым пятном простирающийся от низа живота и до самой груди, теперь не было ничего. Только загорелая светлая кожа, не хранящая на себе ни следа удара от шпаги. Романов неверяще распахнул глаза и осторожно коснулся мышц живота. Как? Он сам менял другу повязки, он видел это страшное гноящееся нечто.              — Какого чёрта… — прошептал он, выпрямившись. Екатеринбург хмуро посмотрел на него и застегнул рубашку. — Я… ты… Я надеюсь, у тебя есть этому объяснение.       — Вряд ли ты ему поверишь.       — О, дорогой, — Александр кивнул на его торс. — Теперь я поверю всему на свете.       Екатеринбург поколебался несколько секунд, а потом, явно не зная, какая таинственная сила способна отвадить Романова от решения этой загадки, выдохнул. Петербург мысленно отметил, что сегодняшним утром пират не переставал его удивлять — обычно любое решение прямолинейный и уверенный Екатеринбург принимал за доли секунды, чем и заслужил славу одного из лучших канониров. Так что, о чём бы он сейчас не размышлял, это было ему очень, очень дорого.       — Тогда вечером, после отбоя.       Едва он это произнёс, позади них, под навесом, послышалась возня и шум голосов — явно кто-то из старших на корабле начал будить команду. И, судя по болезненным вскрикам и звукам прицельных тычков, этим «кем-то» был Смоленск — так что Петербургу стоило поторопиться. Почему-то бывший квартирмейстер с недавних пор его сильно недолюбливал.       — Я понял, — коротко отозвался он. — Лучше тебе не попадаться никому на глаза… если твоё чудесное исцеление станет всеобщим достоянием, то никакого «после отбоя» не будет.       Екатеринбург согласно кивнул — и Романов действительно потерял его из виду до самого вечера. Благо, что пирату, на правах больного, было нечего делать на поисковых экспедициях, устроенных Москвой. Целый день команда прочёсывала берег и лес, сверяясь со старинными картами, аккуратно вырезанными из дневников и петровских походных журналов. Они исследовали овраги, поднимались на пригорки, распугивая толстых тупоносых змей и пёстрых попугаев, тащились вдоль берега, зачерпывая полные ботинки стирающего ноги в кровь песка— но в итоге вернулись к стоянке ни с чем, злые, потрёпанные и голодные.       Петербург, в основном занимавшийся переводом тех строк, до которых перо Московского не дошло и разбором маршрутов (как оказалось, уроки Москвы действительно пригодились), был в относительной норме — но и у него ноги подкашивались от усталости. Радовало только то, что теперь он весь день мог бросать на капитана влюблённые взгляды — и получать такие же в ответ.       — Завтра пойдём в центр острова, — объявил Москва на ужине, когда все, голодные, как стая одичавших волков, принялись за мясо и фрукты. — Где-то здесь должны быть сокровища — и мы их, чёрт возьми, найдём.       Казань, устало привалившаяся к плечу сосредоточенно жующего Уфы, фыркнула.       — Знать бы ещё, что это за сокровища, — пожаловалась она.       — Надеюсь, что-то стоящее, — отозвался подошедший к ним Курган. Он абсолютно бестактно развалился едва ли не у Петербурга на ногах — и впервые тот был ему за это благодарен. Уступив парню место, Романов смог незаметно выскользнуть из тесного пиратского круга — и, убедившись, что на него никто не смотрит, раствориться в наступивших сумерках.

***

      Екатеринбург, почему-то с пёстрым цветочным венком в руках, обнаружился недалеко от лодок, у самого моря. Волосы его были аккуратно уложены, на поясе, рядом с кинжалом и флягой, висел небольшой сверток. Романов заинтересованно склонил голову набок:       — Я думал об этом весь день, — честно признался он. — Но теперь не знаю, чего и ожидать. Надеюсь, не придётся варить зелье из этих травок, потому что венок очаровательный, было бы жалко расплетать.       Екатеринбург рассеянно покрутил его в руках, осторожно касаясь мозолистыми пальцами цветочной вязи — но ничего не ответил, сразу перейдя к сути:       — Идти недалеко, но лучше — шаг в шаг, тропа опасная.       Романов иронично вскинул тонко очерченную бровь — но скоро, когда песок, серебристо-белый в туманном лунном свете, закончился, и они ступили под тень лохматой листвы, стало не до иронии. Почва под ногами влажно чавкала и осыпалась, то и дело слышался леденящий душу хруст веток — а однажды Александр чуть не соскользнул в крутой каменистый овраг, благо, Екатеринбург подтащил его обратно за шиворот. Темнота казалась непроглядной, а прелая духота, не разгоняемая здесь свежим морским ветром, давила на виски.       — Долго ещё? — смахивая со лба пот, раздражённо поинтересовался Петербург.       Его спутник, казалось, абсолютно не запыхавшийся, неожиданно замер. Лицо его тронула рассеянная улыбка — Екатеринбург глядел куда-то сквозь заросли.       — Пришли, — шёпотом, одними губами отозвался он, отводя от лица спускающуюся мерзкой паутиной поросль. — Только, пожалуйста, постарайся… не поднимать шум. Это очень важно.       Романов издал нервный смешок и последовал за Екатеринбургом, повалившим сквозь заросли с невозмутимостью кита, протаранившего корабль. Наконец стряхнув с себя неприятную влагу леса, Петербург осмотрелся. Они оказались у самой каменной гряды, там, где белоснежная шея берега плавно обрастала жёлто-серыми скалистыми наростами. У их подножия и расположился этот крошечный перешеек, утопающий в бледном лунном свете. На его берег накатывали чёрные волны — и Александр, послушно следуя примеру друга, принялся на них глядеть. Зрелище, как и всегда — он сомневался, возможно ли вообще привыкнуть к морю — завораживало. Вода, сотканная из тысячи бликов, мягко омывала тёмный песок, рассыпалась едва видимыми в темноте хлопьями пены, шепталась о чём-то с размытым горизонтом. Романов уже хотел было поинтересоваться, какого чёрта они тут, всё-таки, забыли, как его внимание привлекла тень, мелькнувшая под водой.       Он прищурился.       Нет, точно не обман зрения. Что-то большое, но не похожее ни на акулу, ни на заблудившегося в проклятых водах дельфина, быстро скользило вдоль берега, лишь изредка подплывая совсем близко. Екатеринбург, который не заметить странности в море не мог, выглядел абсолютно спокойным — но спросить его о таинственной тени Романов не успел. Потому что прежде, чем он открыл рот, на берег, двигаясь грациознее морского дракона, подхваченного течением, выплыло оно.       Сначала Александр подумал, что это человек. А когда понял — смог лишь в ужасе отшатнуться, давя рвущийся наружу вскрик влажной ладонью.       Перед Екатеринбургом, тут же метнувшимся к воде, сидела русалка. Или, если точнее, русал. Бледный, как корабельные паруса, с угольно-чёрными мокрыми волосами — и таким же тёмным хвостом, нетерпеливо бьющим по поверхности воды. Романов попытался определить, какой хвост длины, но быстро бросил эту безнадёжную идею — судя по очертаниям чешуйчатых колец и длинных развевающихся плавников под водой, конечность была чертовски длинной. Наверняка способной на убийство, удушение или утопление…       — Мои глаза чуть выше, — хрипло заметил русал, подтягиваясь дальше на берег и по-собачьи встряхивая головой. Он умел говорить! Почему-то это казалось чем-то потрясающим всякое воображение. Несмотря на едкое замечание, Александр не мог перестать смотреть — сначала на хвост, плавно переходящий в обычную на вид кожу, потом на переливающиеся чешуйчатые пятна на плечах и на остроконечные тёмные уши, напоминающие пушистые плавники летучих рыб. Поразительно, как человеческое сочеталось в этом создании с чудовищным, морским.       Екатеринбург, обрызганный русалом с ног до головы, даже бровью не повёл — он с затаённой тревогой глядел на то бледневшего, то зеленевшего Романова:       — Ты в порядке? — аккуратно уточнил он.       Поразительная чуткость. Даже русал фыркнул.       — А должен быть? — ломано, но не позволяя подступившей истерике просочиться в голос, поинтересовался Петербург. — Я… знаешь, не каждый день вижу… такое.       Он неопределённо повёл рукой, пытаясь описать это таинственное «такое». Вообще очень хотелось просто плюнуть на всё и сбежать — успокоить нервы, проспаться и забыть всё произошедшее, как страшный сон, но… он не мог. Просто не мог, не после встречи с созданием, которое, как он считал раньше, могло встретиться лишь на страницах старинных легенд. Которое не могло, не имело права существовать в реальной жизни — но, тем не менее, било по воде хвостом и глядело снизу вверх тёмными, почти чёрными угольками глаз. Слишком человеческими для того, чтобы принадлежать «чудовищу» и «твари», внезапно понял Романов.       — Э, ну, во-первых, — русал нахмурился и оказалось, что правая бровь у него рассечена. — Не «такое», а «такого». Ты тоже не красавчик, знаешь, но я же тебя не оскорбляю. Пока что.       Услышав это, Петербург не выдержал — опустился на корточки, прикрывая ладонью глаза. Может, ещё не поздно сказать Екатеринбургу, что он согласен на зелья и венки.       — Ты кого притащил, Кать? — послышался недоверчивый голос, обращающийся, очевидно, к Екатеринбургу (как последний ещё не убил русала на месте за такое чудесное прозвище, Романов не знал). — По-моему, ты говорил, что твой друг — не пират.       — Он и не пират, — спокойно отозвался «Катя».       — Ага, живущий на корабле, таскающийся с кинжалом на поясе и насквозь провонявший вашим капитаном «не пират». Охотно верю.              — Провонявший… чем? Хотя знаешь, нет, не хочу знать.       — Так! — Петербург, окончательно взявший себя в руки, отнял ладони от лица. Серьёзно посмотрел сначала на друга, а потом — на удобно расположившееся на песке морское чудовище. Они оба выглядели поразительно спокойными, и Александр внезапно понял — эти двое видятся далеко не первый раз. — Мне нужны объяснения. Что здесь происходит, что… то есть, кто ты такой, и не собираешься ли утопить нас всех вместе с кораблём.       — Вот почему ты здесь, — посерьезнел Екатеринбург. С тех пор, как они пришли на берег, пират казался непривычно мягким и рассеянным, не сводившим подозрительно блестевших глаз с русала — а потому резкая смена его настроения Романова насторожила.       — Меня зовут Юра. Юра Татищев, — представился русал, протягивая ладонь для знакомства. Петербург пожал её, не колеблясь — кажется, время, проведённое на «Столице», научило его быстро адаптироваться к любой ситуации — и невольно поразился тому, насколько… обычным было рукопожатие. Даже несмотря на мягкие тёмные перепонки, чувствующиеся меж чужих холодных пальцев. — И лично я никого топить не собираюсь.       Кажется, взгляд Александра был слишком уж красноречивым, потому что вмешался Екатеринбург. Чуть порозовев щеками — или это свет так падал? — он тихо добавил:       — Он спас мне жизнь. Если бы хотел утопить кого-то — уже давно бы это сделал. Я был беспомощнее ребёнка, когда мы впервые встретились. Грохнулся с того утёса, ногу подвернул, — он рассказывал как всегда просто и безэмоционально, но Романову, уже успевшему хорошо узнать немногословного друга, показалось, что за этими ёмкими фразами скрывается жгучая благодарность. — Думал, что всё уже… но тут появилась сначала его сестрёнка, Катя, а потом и сам Юра.       — Твоя рана… так вот, чьих это рук дело, — ахнул Петербург, глядя на Татищева с нотками восхищения на дне серебристо-серых радужек. — Ты способен излечить что угодно?       Русал почесал темноволосый затылок, помрачнел лицом. Казалось, что эта тема его раздражает — хотя Романов, будь на его месте, таким умением бы точно гордился. Иметь возможность спасти кого угодно, не бояться вражеских пуль и шпаг? Не смотреть беспомощно на чужие страдания, а облегчить их? Если так умели все русалки, то они, должно быть, были самыми счастливыми созданиями в мире.              — Вроде того, — наконец нехотя выдал он. — Но сейчас это не так важно. Я-то топить вас не собираюсь, но не все… такие добрые. Этот остров не зря называют проклятым. Жаль только, что подобные названия никогда никого не отталкивают, — хмыкнул он с затаённой горечью в тёмных глазах.       — Хочешь сказать, что здесь есть ещё такие, как… — Романов прикусил губу, пытаясь подобрать слово. — Ну, вроде твоей сестры?       — Такие как я, ты хотел сказать. Да, есть. И много, — нахмурился Юра. — И настроены они отнюдь не дружелюбно. Не потопят, так сожгут — не утащат на дно, так сожрут. Вариантов много, но исход один — вам всем крышка. Пусть они и кажутся милыми ребятами, чужаков не любят.       Екатеринбург, всё это время хранящий молчание, поморщился:       — Но Москве это объяснять бесполезно, он думает только о сокровищах. Заставить его изменить своё решение и сматываться отсюда, пока целы, может лишь чудо. Поэтому мы с Юрой решили, что этим чудом можешь стать ты, — он пожал плечами так спокойно и уверенно, что ошарашенный Петербург не сразу нашёлся со словами.       Целоваться с капитаном — одно дело, но отговаривать его исследовать остров, о сокровищах и тайнах которого он мечтал всю свою сознательную жизнь? У них явно не тот статус отношений, да и как вообще можно это провернуть, не упоминая о встрече с русалкой? Александр красноречив, конечно, но не настолько же… от мыслей обо всём этом голова заболела. Но одно он знал точно — подвергать риску команду он не хочет. До этого момента ещё можно было мечтать о спокойной экспедиции и возвращении домой в целости и сохранности, но после встречи с Юрой… зная об огромной опасности, нависшей над головами тех, к кому он успел за это время привязаться… нет. Нужно было срочно сматываться с острова.       — Хорошо… сколько у нас в запасе времени?       — Прежде чем мои голодные собратья решат наконец покинуть свои скалы и наведаться к вам на корабль? — уточнил Юра с кривой улыбкой. — Думаю, их хватит ещё на день. Уже следующей ночью в воду путь вам будет заказан.       — Поверь мне, — Екатеринбург отвёл взгляд. — То, что русалки делают с водой… и в целом с природой… просто поразительно. Шанса выбраться точно не будет.       Романов прикусил губу — дела складывались не лучшим образом. Расспросив парня обо всех остальных деталях — от точного месторасположения русалочьего гнезда до их вероятной опасности — Александр затих. Пока он сидел, погружённый в раздумья, Татищев и Екатеринбург разговаривали — так непосредственно и открыто, что создавалось впечатление, будто были знакомы уже многие годы, и только разлучились ненадолго. В какой-то момент Юра заметил венок в руках Екатеринбурга и радостно вскинул голову:       — О-о, чёрт, спасибо! А то Катюша мне весь мозг выела, хочу венок, хочу венок… — он выхватил с готовностью протянутый цветочный обруч и, дурачась, водрузил себе на мокрые волосы. — Как ты так сумел? У меня они все разваливались… не умею ваще в эту бабскую муть.       Екатеринбург хмыкнул и устроился поудобнее, согнув колени и положив на них руки.       — Надеюсь, ей понравится. Только под воду не тащи, размокнет.       — Я чё, на дебила похож? — возмутился русал, ударяя по воде хвостом. Это явно было дурашливым, инстинктивным движением — но плеск получился неожиданно громким.       А сам русал вытянулся, как напряжённая струна — и ощерился острозубой пастью, глядя куда-то им за спины. Тонкие пластины ушей прижались к черепу, жабры встали дыбом — и Романов, успевший забыть о нечеловеческой природе собеседника, невольно отшатнулся. Но по-настоящему дурно ему стало, когда он понял причину гневной вспышки Татищева.       Сделав шаг из зарослей, напротив них, с саблей наперевес, стоял Московский.

***

      Единственное, чего хотел смертельно уставший Москва после отбоя — это найти Сашу, сгрести его в охапку и вместе немедленно завалиться спать. Но, как назло, умник решил пропасть — ни у лодок, ни у костра его не было. Зато на берегу обнаружилась неровная цепочка следов, тянущаяся до самого леса — и, со смутным нехорошим предчувствием отметил Московский, не возвращающаяся обратно.       Конечно, он отправился по чужим следам.       Правда, они исчезли, стоило войти в лес — но там его, привыкшего без проблем ориентироваться и в полной темноте, и при бушующем шторме, направили в нужную сторону зарубки на ветках, примятая сырая трава и отпечатки ног в грязи. Несмотря на то, что после долгого тяжёлого дня каждая мышца натруженно ныла, а ноги стёрлись до кровавых мозолей, Москва упрямо продирался сквозь заросли, мысленно костеря и Сашу, и его спутника — уж не пропавшему ли это Екатеринбургу принадлежала вторая пара следов? — на все лады. На кой чёрт они вообще потащились в такую даль?       Спустя, кажется, вечность, услышав знакомые тихие голоса, он облегчённо выдохнул. Оба были в порядке, уже хорошо. Зачесав назад растрёпанную чёлку, он улыбнулся и уже собрался выйти к ним, как услышал третий голос. Явно не принадлежавший никому из команды «Столицы». Прильнув к просвету в листьях, он прищурился, пытаясь разглядеть чужака.       И вскоре ему это удалось.       Незнакомец оказался бледным, субтильным на вид и нечеловеческим.       Чудищем из морского ада, обитателем рундука мертвеца, грёбаной русалкой.       Москва почувствовал, как сбивается дыхание и ускоряется оледеневший, кажется, тысячу лет назад пульс. Всё — правда. Если есть русалки, значит, где-то на острове и несметные богатства, тонны золота, магические артефакты, корабли с парусами из чистого шёлка, хрусталь и сияющие изумруды… будто отвечая его мыслям, тускло блеснуло в лунном свете золотое кольцо на пальце — одно из четырёх. Четыре кольца, четыре моря под его полным влияниям сейчас. Но если он найдёт петровские пропавшие сокровища… никто на всём материке не сможет сосчитать колец на его пальцах.       Михаил затаился, напряжённо прислушиваясь к разговору.       Голодные собратья… решат покинуть… свои скалы. Скалы.       Он бросил взгляд на скалистый хребет позади говорящих. Камни вздымались там позвонками неведомого серо-жёлтого зверя — а изнутри, Москва мог дать руку на отсечение, были пронизаны сетью пещер. Как он раньше не догадался посетить их? Хотя, до сегодняшнего вечера предполагалось, что их с остальным островом никакие берега не соединяют. Он на всякий случай ещё раз внимательно осмотрел открывавшийся перед ним вид — и точно, отсюда взобраться на каменную насыпь было бы проще простого, благо, что чудовище вывалило сосредоточенному Саше всю необходимую информацию.       Оставалось только разбудить команду — и нанести русалочьему гнезду неожиданный визит. С первой частью плана проблем не возникло. Идти обратно по протоптанной тропинке было гораздо легче, и уже совсем скоро он отдавал дежурившим Новгороду и Смоленску приказания поднимать команду. Получив неуверенное «Сейчас?», он с хищной, ледяной улыбкой заявил:       — Только что мы с Екатеринбургом и Питером видели русалку у Северного побережья. Так что, да, сейчас.       Великий Новгород дрогнувшими пальцами перекрестился, Смоленск побледнел. И вскоре вся шайка в полном составе, заспанная, но взбудораженная удивительной вестью и суеверно перешёптывающаяся, снаряжала лодки — как справедливо полагал Московский, лучше было подойти к тварям с двух сторон. Отряд под руководством бывшего помощника капитана, снабжённый порохом и стрелами, перекроет русалкам выход в море — а ребята Новгорода зайдут с берега. Сам он, убедившись, что команда взбодрилась и указания приняла, поспешил к тому месту, где оставил русала и… двух предателей? Идиотов? Ни одно определение не показалось ему подходящим.       При его появлении оба пирата вскочили на ноги, а морской дьявол, почему-то усыпанный цветами, злобно окрысился. Через несколько секунд, правда, он скалить клыкастую пасть перестал — но было уже поздно, Московский молнией метнулся к воде, намереваясь пригвоздить русалку к песку.       — Москва, чёрт возьми!       — Катя, стой!       Не достигнув твари, панически рванувшей к воде, какого-то десятка сантиметров, лезвие его сабли напоролось на кинжал Екатеринбурга. Отразив удар, канонир нахмурился и сделал шаг назад, закрывая собой нырнувшую обратно сирену. Снова показалась над водой та — вернее, тот — уже в нескольких метрах от берега, одновременно взволнованный и злой.       — Серьёзно? — изогнул бровь Москва, направляя саблю на друга. — Нет, серьёзно? Чем он тебе мозги промыл, приятель? Пением?       Между ними встал Романов, в примирительном жесте, как обычно это делал сам Москва, вытягивая руки.       — Это всё недоразумение! Миша, успокойся, — он повернулся к нему со странным просящим выражением во взгляде, и капитан нехотя опустил лезвие. — Это выглядит… пугающе, но на самом деле эта русалка — наш друг. Он спас Екатеринбург недавно… Клянусь, ничего подобного я никогда в жизни не видел. Сейчас он рискнул своей жизнью, чтобы предупредить нас — с острова нужно уплывать. Завтрашним вечером русалки собирались устроить здесь пир.       — О, я слышал это всё, — фыркнул Московский, отбрасывая со взмокшего лба золотистую прядь. — Но поверить не могу, что вы так просто доверились этому ублюдку. С какой стати ему вообще желать пиратам добра? Он охраняет сокровища, не более того. А насчёт спасения… — капитан вдруг широко и снисходительно усмехнулся. — Может, ему просто понравился Екатеринбург? Ты ведь знаешь, как именно они лечат, верно? Нет? Любовью, Саш. А потом жрут особенно запавших в душу.       Юра свирепо рыкнул, хвостом поднимая столп чернильно-тёмных брызг — и именно в этот момент за их спинами послышался шум и топот десятка ног. На берег, перепачканные грязью и зеленью, высыпали пираты. Естественно, от их зорких взглядов не укрылся обнажённый парень, качающийся на волнах в ярде от берега.       — Боже милостивый! — вскричал кто-то из толпы. — Вон там! Русалка!       Поднялся невообразимый гвалт — крики, ругательства, лязг металла — и вскоре по воде начали палить из пушек. На Екатеринбург, бледный, мечущийся меж людьми, внимания никто не обращал — и на какой-то короткий миг Михаил почувствовал лёгкий укол сожаления. Но долго оставаться здесь было нельзя, особенно после того, как твари наверняка услышали стрельбу, поэтому он привлёк всеобщее внимание и громко, отрывисто гаркнул:       — Мы спускаемся в пещеры! Поднимите факелы повыше, следите за водой и всегда держите оружие наготове!       Екатеринбург и Саша за ними не пошли — и Московский облегчённо выдохнул. Так действительно будет лучше.

***

      Под землёй было холодно и сыро — но зато, как ни странно, светло. Лунный свет отражался от гладких, обточенных водой стен, переливался в мириадах дрожащих капель на камнях, отбеливал горячий пар, вырывающийся из нервно приоткрытых ртов — и исчезал где-то за углом. На сводах всё расширяющейся пещеры плясали в свете самодельных смоляных факелов безголовые дрожащие тени, а вдоль стен струилась морская вода, казавшаяся почти зелёной из-за пятен цветущего мха и водорослей. Пахло солью и сырым мясом — и от этого аромата внутренности скручивались в тугой острый ком.       — Капитан, вы уверены, что гнездилище этих монстров здесь? — Казань, настороженно стискивающая в крепком кулаке изящный кинжал, любовно называемый ею «пчаком» , прикрывала Москву справа. — Похоже на западню.       — В западне сейчас не мы, — раздражённо отозвался Михаил, переступая глубокую лужицу. Чем дальше они продвигались, тем больше становилось воды. — Сможем выйти тем же путём, каким пришли.       — Эй! Прислушайтесь!       Пираты замерли. Сквозь шум моря где-то вдалеке пробивались совершенно другие звуки — мягкий заливистый смех, чьи-то разговоры, плеск. Здесь, во мраке пещеры, освещаемой лишь луной да крохотными огнями факелов, они звучали особенно жутко — но зато давали понять, что цель близка. Москва молча указал вперёд. Не ему, вышедшему победителем из тысячи битв, бояться хвостатых демонов.       Наконец, за поворотом извилистого каменного коридора показалось что-то кроме бесконечных скалистых стен. Команда «Столицы» вынырнула из тьмы напряжённым, готовым к любой кровопролитной схватке клубком крепко сплетённых нитей — но нападать на них никто не спешил. Перед изумлёнными пиратами предстал большой, не меньше нескольких десятков ярдов в длину, бассейн — с потолка спускались лозы, усыпанные матово-белыми цветами, из воды, похожей на чёрное молоко, выступали посеребренные луной камни, а под водой сияли россыпи драгоценных камней.       И везде — мягкие завитки синего колдовского тумана, обнимающие за плечи многочисленные фигуры, расположившиеся на камнях.       — Русалки… — прошептала Казань восхищённо.       Москва даже не успел удивиться тому, как открывшийся подземный пейзаж сумел покорить его людей, ко всему, казалось бы, привычных — потому что сам оказался заворожён. Прекраснее в его глазах был только Романов, сам похожий порой на русалку, изящную и сероглазую. От созерцания вида капитана смог отвлечь только плеск воды совсем рядом, и чей-то красивый голос, насмешливый и сладкий до зубного скрипа:       — Вообще-то, прежде чем вламываться в чужой дом, вы могли бы и постучать… Но таким красавчикам простительно.       Москва отшатнулся от края выступа, на котором они стояли, и рефлекторно выставил вперёд саблю. Острие упёрлось выглядывавшему из воды незнакомцу — которого можно было легко принять за незнакомку, если бы не обнажённая смуглая грудь — практически в кончик носа. Тот хихикнул и бесстрашно отвёл оружие в сторону. Каждый его жест был вальяжным и ленивым, но холодок, пробежавшийся у капитана по загривку, дал понять — это всё напускное. И если будет нужно, то тварь, маскирующаяся под очаровательного длинноволосого юношу, нападёт без сомнений.       Как, впрочем, и сам Москва.       — О боже, ты настоящий, — неожиданно из-за спин пиратов, застывших в нервном ожидании — стрелять или нет? — выступил Новосибирск. На русалку он глядел голодными глазами, прижимая к груди блокнот в кожаном непромокаемом переплёте. Человеку, не знакомому с ним, могло показаться, будто взгляд у парня вожделеющий — но Москва точно знал, что так их врач обычно смотрит на лягушек, которых собирается препарировать.       Но русал этого знать никак не мог — а потому лишь довольно улыбнулся, отталкиваясь от выступа и демонстрируя нежно-персиковый длинный хвост, у основания плавников отливающий почти алым. Москва отвёл взгляд. Если тот русал с берега был похож на обычного парня, то этот… действительно, будто оживший Дионис, сошедший с полотен очарованных художников.       — Похож на сказку, да, малыш? — снисходительно обратился он к «малышу» Новосибирску, возвышавшемуся над ним почти на два метра. — Можешь звать меня Русланом.       — Похож, — без тени смущения признался тот, присаживаясь на корточки. Он явно уже хотел начать допрос с пристрастием и просьбами продемонстрировать все биологические и анатомические свойства хвоста, но Москва цепко взял его за плечо.       — Я бы на твоём месте не наклонялся так близко к воде, — улыбнулся он. — Мало ли что этой сказке взбредёт в её рыбью головешку.       Их с Русланом взгляды встретились — и на дне его зелёных глаз Московский разглядел отчётливое разочарование хищника, из лап которого ускользнула жертва.       — Не ревнуй, капитан, — елейно пропел он, игриво откидывая со лба мягкие даже на вид рыжие пряди. — Меня на всех хватит. Ты же за сокровищем явился? Так забирай.       Москва непонимающе нахмурился — и только тогда вдруг осознал, что воду уже совсем заволокло тёмно-синим туманом, густым, как дым восточных сигар. Пираты за его спиной начали вскрикивать и озираться — и он с ужасом понял, что их околдовали. Отвлекли, приворожили. И пока он, как последний идиот, вёлся на похабные подначки Руслана, утёс успели со всех сторон окружить — сквозь марево он видел изящные русалочьи тени, разноцветные головы и хвосты, мечущиеся под водой стремительными зигзагами.       — Колдовство! — взревел Великий Новгород за его спиной.       Этот клич окончательно пробудил всех от кошмарного забытья — и раздались первые выстрелы. Сам Москва резким выпадом выбросил вперёд руку с саблей — но Руслан, в которого он целил, со смехом ушёл под воду. Над его головой в тот же миг мелькнула чья-то быстрая тень, а мощный удар в плечо сбил с ног. Едва удержав в руках оружие, капитан выронил драгоценный факел — и тот упал в воду бесполезной потухшей деревяшкой.       Кажется, русалки именно на это и рассчитывали, потому что постепенно начали гаснуть и другие огоньки. Морские твари в невероятных прыжках сбивали людей с ног, смеялись и исчезали на дне невредимыми, и в какой-то момент Москва, бесцельно пытающийся зацепить лезвием хоть одну из русалок, понял, что они с ними… игрались. Но скоро им надоест просто шугать моряков — и тогда… Над водой повис девичий визг — это Казань столкнули в воду и потащили за собой вниз. Москва, стоявший ближе всех к краю, несдержанно выругался.       — Никому не касаться воды! Они этого добиваются! Отходим в пещеру, стреляем! — выкрикивая это, он тем временем быстро стаскивал через голову жилет, чтобы легче было двигаться под водой. — Берегите факелы!       Отдав последнее указание, Михаил задержал дыхание и нырнул в бликующую серебром воду, быстро гребя за удаляющимся силуэтом отбрыкивающейся Казани. Она обнаружилась скоро, насмерть сцепившаяся с блондинистой оскалившейся тварью, запустившей когти в её плечи. Вокруг них уже расплывалось мутное алое облако — и Московскому оставалось лишь надеяться, что большая часть крови принадлежит не его подруге. Он подплыл сбоку, остерегаясь мощного русалочьего хвоста, и безжалостно вонзил саблю твари в плоть, переливающуюся на животе голубыми чешуйками. Русалка завизжала дурным голосом, когти её чуть разжались — и высвободившаяся Казань рванула наверх, оттолкнувшись от монстра ногами.       Москва дёрнул саблю на себя и тоже устремился к поверхности, чувствуя, как горит адским пламенем грудь. Но его никто отпускать не собирался — в лодыжку левой ноги впились крупные, будто тоже обточенные морем до бритвенной остроты, клыки. Он вскрикнул — и вода хлынула в горло, заполняя собой всё, сдирая с чувствительной плоти защитный слой, разъедая альвеолы лёгких солью. В глазах потемнело, мелькающие наверху силуэты стали похожи на мух, облепивших периферию зрения. Капитан попытался отрубить голову, чья челюсть не отпускала его к желанному воздуху — но слабые пальцы перестали его слушаться.       Бьющийся в агонии мозг генерировал яркие, упоительно желанные картинки — и последняя из них, Москва, точно знал, должна была быть о Саше…       Но внезапно стальная хватка на лодыжке разжалась — и с этими мыслями пришлось повременить. Москва бешено загрёб руками, замолотил ими по воде, пытаясь протолкнуть тяжёлое тело вверх, но почему-то не получалось. Наконец что-то схватило его за плечо и как на буксире потащило вверх.       Первый глоток воздуха был отрезвляюще болезненным.       Капитан закашлялся, выплёвывая воду, и с невыносимым восторгом задышал. Будь он сейчас в состоянии молиться, Господь Бог услышал бы сотни, нет, тысячи самых искренних и благих од, самых горячих благодарностей — и столько же страшных проклятий.       — Ты как? — проорал хрипло ему в ухо неожиданный спаситель. Повернувшись к нему, Москва с изумлением узнал бледного русала из бухты — того самого, которого всего час назад пытался убить.       — Ж-жи… вой, — залаял он в ответ, вытирая мокрое лицо ладонью. Едва восстановив дыхание, он пристально осмотрелся. Вокруг кипел кровавый бой — и перевес, судя по немногочисленным отрывкам, которые удавалось рассмотреть в общем месиве, был на… их стороне? Но как? Капитан вдруг уцепился взглядом за тёмные фигуры неподалеку — и от восторга он снова чуть не ушёл на дно. Корабли Смоленска! Их морская поддержка!       Юра, кажется, так его звали, всё ещё держа его за плечо, поплыл к утёсу. Там, вжимаясь в каменные стены, отстреливалась небольшая горстка пиратов — и среди них Москва с облегчением узнал Казань. Та тоже его заметила и, вскрикнув, бросилась вытаскивать из воды. Юре она с благодарностью кивнула — и Михаил понял, что тот уже долго сражается на их стороне.       — Ты жива, — выдохнул он коротко, пытаясь заключить в эти два слова все свои переживания и страхи, невыносимую боль и радость от встречи. Казань молча стиснула его в объятиях, а потом с бешено-весёлой и злой ухмылкой кивнула на выход из пещеры.       — Живее всех живых! А ещё смотри, кто у нас здесь       Там, с пробитыми стрелами плечами, привалился к стене Руслан — теперь больше похожий на потасканного беспризорника, чем на «ожившую мечту». Под глазами его залегли чёрные тени, запёкшаяся кровь на подбородке стекала по шее вниз. Длинный переливающийся хвост был чьим-то стилетом приколот к земле. Руслан глядел на Москву волком и загнанно, тяжело дышал. Капитан, уже пришедший в себя, пусть и прихрамыващий на укушенную ногу, бросил на него насмешливый взгляд сверху вниз.       — Что-то теперь я сокровищ здесь не вижу, — съязвил он и отвернулся, готовый помогать товарищам отбиваться от постепенно теряющих запал врагов. Но следующая фраза, страшная и жестокая, брошенная ему в спину, заставила глаза широко распахнуться, а руки — задрожать.       Разразившись язвительным хохотом, Руслан мрачно пообещал:       — Своего драгоценного корабля ты тоже больше никогда не увидишь. Как и тех очаровательных мальчиков, что пытались его спасти.

***

      Москва бежал, задыхаясь и припадая на больную ногу, то и дело проваливаясь в песок, не оглядываясь и не позволяя себе сбавить скорость хоть на мгновение. Бежал, как никогда раньше. Бежал, выбиваясь из сил и чувствуя, что каждая кость в теле звенит и стонет, а лёгкие страшно хрипят. Бежал, не видя в предрассветной темноте ничего, кроме огненного зарева на море. Там колдовское пламя, покорное русалочьей воле, медленно пожирало «Столицу» с Екатеринбургом и Романовым на ней. Неестественно-алые языки пламени отбрасывали на море цветные блики, по берегу полз удушливый чёрный дым — и Москве, ринувшемуся прямо в его эпицентр, пришлось рубашкой прикрывать рот и слезящиеся глаза.       Однажды он уже пережил пожар — но потерял в нём семью и братьев.       Потерять столько лет спустя ещё и Сашу он просто не мог.       Поэтому, не обращая внимания на треск дерева над головой, Московский с трудом начал взбираться по чудом уцелевшему трапу. Вокруг кипел настоящий ад — обугленные башенки мачт кренились, горящие клочья бывших парусов падали на землю, свистели в воздухе дымящиеся обрывки канатов. Один из них с размахом хлестнул капитана по щеке, оставляя ожог — и тот зашипел от пронзительной боли.              Наверху видимость стала чуть лучше, прогорклый туман побледнел — Москва машинально отметил, что, скорее всего, морские твари пробили и подожгли трюм — но легче дышать не стало. Ещё и огонь, подгоняемый свежим ветром, начал жарко дышать в лицо, опаляя золотистые ресницы и брови. Неожиданно нос корабля огласил душераздирающий, полный тоски вопль. Михаил рванул прямо туда, голыми руками отводя в стороны занявшиеся пламенем сети, не обращая внимания на вздувающиеся на смуглой кожи волдыри. Быстрее, быстрее… кто кричал? Саша? Что с ним?       Сквозь дым Москва сумел разглядеть только фигуру, сгорбившуюся на полу — а когда подошёл ближе… выдох ужаса застрял в пересохшей, опалённой жаром глотке.       На дощатом полу, залитом кровью, спиной облокотившись о борт корабля, полулежал Екатеринбург. Широко распахнутые золотистые глаза потускнели, лицо побелело, как мел — а живот превратился в вывернутое наизнанку ярко-алое кровавое месиво. От парня, всё ещё сжимающего в окаменевшем кулаке кинжал, будто отгрызли кусок — и издевательски прикрыли страшную рану тканью рубашки. Видимо, постаралась русалка, одна из тех, что подожгли корабль. Над ним, прижав ко рту ладонь, склонился Юра — плечи его вздрагивали, но за рёвом огня не было слышно ни звука. Видимо, отстранённо подумал Московский, стараясь не смотреть на мёртвое тело канонира, русал плыл до самого корабля, когда всё узнал, а потом в прыжке перемахнул на палубу. И нашёл… того, кого искал.       Но где же Саша? Неужели… он тоже… капитан усилием воли проглотил ком в горле. Знакомая фигура обнаружилась у противоположного борта — видимо, отброшенный в сторону мощным хвостом, Романов уткнулся лицом в пол. Бессознательный, но живой ли?       До него было всего пять шагов. Пять оскальзывающихся, рваных шагов, пять секунд, пять ударов сердца. Успеет ли?       Воздух плыл, раскалённый до предела, в волосах у Московского таяли искры костра — но ладони его были холодны, как лёд, когда он переворачивал Сашу.       Весь мир, объятый адским пламенем, замер.       И вновь бешено помчался вперёд — Романов дышал. Губы его, перепачканные кровью из разбитого носа, жадно глотали ядовитый дым, грудь разрывал кашель — но Московскому, сильно, до хруста костей прижимающему бессознательное тело к груди, было на это плевать. Из зажмуренных глаз брызнули слёзы, от жара вокруг показавшиеся почти ледяными. Это отрезвило капитана и он, с трудом подняв Сашу на руки, начал экстренно думать, куда бежать.       Неожиданно панически блуждающий взгляд зацепился за Юру — тот, подняв мёртвое тело Екатеринбурга, перегнулся через борт корабля. Его бледное лицо, подсвеченное алым светом, и бездонная чернота зрачков на мгновение напугали Московского — но он не успел ничего сказать. «Он будет жить» — одними губами пообещал русал, сжимающий труп в объятиях, а потом ринулся вниз, в море.       Московский не услышал ни плеска, ни грохота сомкнувшихся над чужими головами волн — он, бережно держа Петербург, уже бежал сквозь огонь к ещё целому трапу. Едва нога коснулась его, за спиной послышался треск падающих мачт. Колдовской огонь переметнулся с них на нос корабля, взревел яростным зверем — и совсем скоро «Столица» оказалась полностью охвачена им. Бурное пламя жадно обгладывало доски, любовно подметаемые и начищаемые, бочки и припасы, знакомый до каждой трещинки и узора остов корабля. Москва всегда думал, что если его корабль сгинет — то умереть и душе, но сейчас, прижимая к себе Александра… возможно, были в его жизни вещи важнее «Столицы».       Он повалился вместе с Романовым в песок. Оставшихся сил хватило только на то, чтобы отползти чуть подальше — так, чтобы не задело пылающими обломками. Безумно хотелось пить — и спать. Возможно, он бы действительно отключился прямо здесь и сейчас, но тут драгоценная ноша, спасённая с горящего корабля, вздрогнула.       — Миш… Миша? — слабо подал голос Петербург, завозившийся в его железных объятиях. Москва молча уткнулся носом в его тёмные, влажные от крови волосы на затылке. Накатило странное чувство дежавю.       В их первую встречу… тогда он тоже был без сознания.       Саша повернулся к нему лицом. По его бледной щеке медленно скользил солнечный луч — и Москва, чувствуя, как заторможенно плывут в пустой голове мысли, понял, что наконец наступил рассвет. Эта бесконечная ночь закончилась.       — Твой корабль… — прошептал Петербург, склоняясь к его лицу. Они прижались друг к другу лбами, и Москва устало прикрыл глаза. — И сокровища… мне очень жаль.       Морской воздух солью и дымом запекался на губах. Где-то совсем рядом с ними шумело море, разгорался над линией горизонта, теперь не скрытой туманом, рассвет. И прежде, чем увлечь Романова в поцелуй, Москва слабо, но искренне улыбнулся:       — Сокровище я всё-таки спас.

***

      Золотой век пиратства постепенно отцветает. Пропадают из бухт и портов величественные корабли, нагруженные золотом и шелками, превращаются в пыль последние пиратские карты, стирается оскал Весёлого Роджера с флагов. В трактирах больше не встретить пёстрой компании, выкрикивающей странные клички, не услышать морских гимнов. А на пристани не осталось места для мальчиков, желающих бросить всё и начать жизнь с чистого листа, присоединившись к пиратской команде.       Но и здесь, в мире, где нет места очарованию морских приключений, передают из уст в уста знаменитую легенду о корабле-призраке, «Северной Заре». Говорят, это судно пересекло все существующие моря — а неизведанные наносило на карты и снова пускалось в путь.       Говорят, его команда была диковинна. Будто у штурвала стоял пират, живший на свете дольше сотни лет, а помогал ему искуснейший из воинов, однорукий и одноглазый. Будто была там девушка, сильная и хитрая, как молодая пантера, и врач, способный любого вытащить с того света. Будто вдоль корабля всегда скользили три бесшумные русалочьи тени — двух молодых парней и девочки с чёрно-белыми прядями.       Будто было у судна два капитана. И будто само море обвенчало их однажды, подарив вместо колец шрамы — полумесяц от кинжала на шее и солнечный блик ожога на щеке.       Много чего говорят, и никто не знает, где правда.       Но пока люди будут жить — эта легенда не забудется.