Воспоминания

Пробуждение было неприятным, яркий свет ударил в глаза, на несколько секунд ослепив и заставив зажмуриться сильнее. Когда же Сафие вновь медленно открыла глаза, то поняла, что находится в своей спальне и увидела, что Хюмашах спала рядом и обнимала её так, словно хотела защитить от всего мира. При этом сон дочери был неспокойным. — «Наверное снится что-то плохое», — подумала Сафие, чувствуя, как во рту всё пересохло. — Воды, воды, — хрипло произнесла Сафие, а затем тихо позвала дочь. — Хюмашах. Та тут же открыла глаза. — Матушка! Вы очнулись! Слава Аллаху! Не вставайте резко, — произнесла дочь, видя, как мама пытается привстать, и осторожно поправила подушки, а затем бережно прижала Валиде к себе, поцеловав её в щёку. — Я так ждала вас! — Хюмашах смотрела и смотрела на маму, словно всё ещё никак не могла поверить, что она здесь, рядом, и, улыбнувшись, трепетно поцеловала Валиде руку. — Слава Аллаху… — прошептала Хюмашах, не отпуская руку матери. — Слава Аллаху… Вы рядом со мной… Вы вернулись. Вернулись! — Воды… Хюмашах, — снова попросила Сафие. — Ой, конечно, простите, матушка, сейчас, сейчас. Подойдя к столику с водой, Хюмашах на несколько мгновений опёрлась на него и выдохнула, стараясь унять бешено стучащее сердце. — Сейчас, матушка. Налив воды, Хюмашах осторожно села на кровать и, приобняв Валиде, поднесла чашку с водой к её губам, а затем, вернув пустую чашку на стол, поцеловала Сафие в висок. — Слава Всевышнему, Аллах услышал мои молитвы. Вы поправитесь, матушка, вы поправитесь… Бюльбюль! — позвала Хюмашах агу, продолжая держать мать в своих объятьях. — Госпожа, — поклонился вошедший ага и тут же расцвёл улыбкой, увидев, что Сафие очнулась. — Наше солнце, наш свет, слава Аллаху! — Позови лекаря, пусть сейчас же придёт. — Конечно, госпожа, сейчас. Я быстро! — Матушка… — бесценно выдохнула Хюмашах, снова смотря на Валиде. — Все эти дни… Не знаю, как выдержала их. Я так рада, что вы сейчас здесь, со мной… — И Хюмашах сквозь слёзы улыбнулась. — Что до сих пор не могу прийти в себя и поверить этому. Как вы себя чувствуете? В висках стучало, в голове была тяжесть, глаза закрывались, говорить не было сил, а сердце в груди ныло, в общем, состояние было так себе. — Вы слышите меня, мама? Матушка! Сквозь боль Сафие сжала руку дочери и даже постаралась улыбнуться, а затем закрыла глаза, стук в висках был невыносимым. — Нет, нет, не уходите снова… Мама, матушка… Оставайтесь со мной… Оставайтесь со мной… Сафие снова осторожно сжала руку дочери. — Тише, доченька, я… Слышу тебя, — с трудом и очень тихо сказала Сафие, слыша, как дочь облегчённо выдохнула. В этот момент в комнату зашёл лекарь и поклонился. — Госпожа, — обратился он к Хюмашах. — Позвольте, я осмотрю Сафие султан. Ещё раз посмотрев на Валиде, Хюмашах не хотя выпустила её из своих объятий и поднялась, а затем нежно провела рукой по волосам матери. — Я буду рядом, матушка… *** — Госпожа, — обратился Бюльбюль к нервно ходящей из стороны в сторону Хюмашах. Она делала это уже около часа, то и дело смотря на двери покоев Валиде. — Почему так долго, Бюльбюль?! Что там происходит? Не дай Аллах, матушке стало хуже! — закрыв глаза, Хюмашах выдохнула. — О, Аллах, не допусти. — Госпожа, я прошу вас, успокойтесь. Не думайте о плохом. Сафие султан очнулась. Самое страшное позади. Посмотрев на Бюльбюля, Хюмашах осторожно улыбнулась. — Надеюсь на это, Бюльбюль, всем сердцем, но после всего, что случилось… Мои надежды слишком часто оказываются ошибочными и не имеют ничего общего с реальностью. Бюльбюль опустил взгляд, а Хюмашах снова нервно заходила. И в этот миг двери отворились, из покоев вышел седовласый Эмир эфенди. — Ну и что?! Что?! Как матушка?! — тут же кинулась к нему Хюмашах. — Госпожа, — сказал лекарь спокойным голосом. — Успокойтесь. Сейчас нет причин волноваться. Я дал Сафие султан все необходимые лекарства, и сейчас госпожа спит. Как только она проснётся, вы сможете поговорить с ней некоторое время, но недолго, ибо Сафие султан сейчас необходим покой. Периодически госпожа будет проваливаться в сон, это нормально в её состоянии. — Но ей лучше?! Ведь правда?! Она поправится?! Через паузу Эмир эфенди продолжил. — Я оставлю лекарства, они… Дадут вам больше времени. — Что? — Хюмашах встряхнула головой. — Что? Больше… Больше времени? — Дрогнувшим голосом спросила Хюмашах. — Валиде не… Она же пришла в себя… Вы говорили мне, что главное, чтобы она пришла в себя! — И это уже много, госпожа, когда я говорил вам это, я предполагал, что есть вероятность, что мы и не сможем вернуть госпожу, учитывая состояние её сердца. — Нет… Я… Я не собираюсь… Вы лжёте. Лжёте! Матушка поправится! Вы ещё не знаете мою маму! — Пульс Сафие султан очень слабый, плюс мы должны учитывать возраст госпожи… — Я не собираюсь слушать вас! Хватит! — Сожалею, госпожа. — Нет… Есть лекарства… — Хюмашах говорила, тяжело дыша, чувствуя, как её охватывает дрожь. Эмир эфенди, покачав головой, отвёл глаза, и Бюльбюль с сочувствием посмотрел на Хюмашах. — Нет… Нет… Нет… — Холодный ужас словно проникал в каждую клеточку тела. Хюмашах отказывалась верить услышанному. — Вы лжёте… Вы обманываете меня… — Госпожа, — Бюльбюль протянул руку к Хюмашах, видя, как её трясёт, но она резко отшатнулась и, не желая больше ничего слушать, быстрым шагом направилась из дворца в сад. Эмир эфенди посмотрел на Бюльбюля, видя, что ему тоже тяжело. — Мне правда искренне жаль. — Спасибо, эфенди. Знаю, вы сделали и делаете всё возможное, но это тяжело. — Я понимаю, я ещё приду позже. Бюльбюль кивнул, наблюдая, как лекарь направляется к выходу. Не замечая дороги, Хюмашах дошла до густой раскидистой яблони и обессиленно прислонилась к ней. Она была совершенно вымотана и задыхалась. Ком в груди то подкатывал к самому горлу, то ухал вниз живота, вина съедала, горя огнём в душе, а мысли, постоянно возвращающие к произошедшему, буквально разрывали на части и так раненое и разбитое после всего случившегося сердце. А озвученное лекарем стало последним, ломающим ударом. — Мама, мамочка… — судорожно дыша, шептала Хюмашах. — Нет, нет, только не матушка… Прошу, о, Аллах, прошу! За что мне весь этот непрекращающийся кошмар… Что я сделала? — дрожа, Хюмашах опустилась на колени. Дышать было по-прежнему трудно, глаза резало от непролитых слёз, а потом ком в груди, который не давал дышать, будто лопнул, вырвавшись из груди стоном отчаяния. Хлынули слёзы, и, рухнув на землю, Хюмашах заплакала, надрывно всхлипывая и вздрагивая всем телом. Внутри словно огромный спутанный клубок из боли, непонимания и злости. Сердце бешено колотилось. Легче не становилось, слёзы не прекращались. Хюмашах плакала и плакала, пока в один момент где-то над ней не раздался полный сочувствия голос Бюльбюля. — Госпожа, госпожа, прошу, посмотрите на меня, госпожа… Вам нужно успокоиться. Хюмашах не пошевелилась. — Госпожа, прошу вас, вы не можете сейчас сломаться. Знаю, вы устали, но… — Я не могу больше… — раздался измождённый голос. И Бюльбюль поразился насколько. — Сколько можно… Я не могу… Не могу постоянно собирать себя и одаривать, и одаривать, и одаривать. Ссоры, предательство, потери, смерти, состояние мамы меня всё измучило, выжало… Я устала, у меня нет сил… — говорила Хюмашах скорее с собой, чем обращала внимание на Бюльбюля. — Сердце Сафие султан бьётся, госпожа… Её сердце бьётся. В оглушающей тишине Хюмашах продолжала всхлипывать, а затем, приподнявшись на дрожащих руках, села, прислонившись спиной к стволу дерева, и закрыла глаза. — Я верю, что Сафие султан поправится, госпожа. Открыв глаза, Хюмашах увидела, как Бюльбюль осторожно опустился перед ней на корточки, стараясь говорить, смотря ей в глаза. — Вы ведь знаете, пока есть даже самый маленький шанс, госпожа никогда не сдаётся. Что бы ни говорили лекари, надежда есть, госпожа. Вы слышите меня? Хюмашах всё ещё всхлипывала, но, глядя на верного агу, открыла и закрыла глаза. — Мы нужны сейчас Сафие султан, а особенно вы. Она вернулась ради вас, госпожа. Ваша любовь принесёт исцеление, госпожа. Вы должны верить в это. Вы не можете сейчас сдаться! — Матушка… — продолжая смотреть на Бюльбюля, Хюмашах смахнула слёзы и протянула ему руку. — Помоги мне подняться. Матушка… В порядке сейчас? — немного пошатываясь и ещё всхлипывая, Хюмашах стояла на ногах. — Она спит, госпожа, лекарь дал ей лекарства. Вы помните? — Да… Да, хорошо. Иди к матушке, не оставляй её одну, я побуду здесь немного. — Госпожа… Лицо Хюмашах было столь явственно бледным, что Бюльбюль боялся оставлять госпожу одну. — Иди, Бюльбюль, иди… Я в порядке! В голосе Хюмашах звучала неприкрытая усталость и нескрываемое раздражение, и всё это никак не уменьшало волнение аги. — Госпожа, может быть, вы хотите что-нибудь? Я могу что-нибудь сделать для вас? Принести? — Я хочу, чтобы ты был рядом с матушкой. Дай мне несколько минут покоя, чтобы я знала, что ей ничего не угрожает. Я просто посижу здесь, не волнуйся. Мне нужно несколько минут тишины. И, Бюльбюль, — позвала Хюмашах уходящего слугу, — скажи мне, когда матушка проснётся. — Конечно, госпожа. Оставшись одна, Хюмашах медленно прошла к скамье, устало опустилась на неё и, закрыв лицо руками, тихо заплакала.