Воспоминания

Тихо открыв дверь в спальню, Хюмашах на несколько мгновений замерла, внимательно смотря на Валиде. Она полусидела, откинувшись на подушки, прикрыв глаза, и выглядела утомлённой, усталой. Бледность лица сейчас как никогда подчёркивала возраст матушки, и, несмотря на это, она по-прежнему, как и всегда, была завораживающе красива. Сердце сжалось в гнетущей тоске от тяжелых предчувствий. К горлу подступил ком, глаза защипало, но нет, она не будет снова плакать. Только не сейчас. И, смахнув слёзы, Хюмашах бережно обняла маму за плечи и поцеловала её в щёку, мысленно снова и снова прося у мамы прощения. На несколько мгновений Хюмашах забыла о времени, потеряв ему счёт, прижавшись к матери настолько сильно, насколько возможно. — Я тоже люблю тебя, моё сокровище, — тихо прервала молчание Сафие. — Матушка… Люблю вас, — так же тихо ответила Хюмашах и, поцеловав руку матери, опустилась на колени, продолжая не отпускать Валиде. — И как бесценно это снова услышать от вас, даже если я этого не заслуживаю, — опустив голову, закончила Хюмашах. — Моя прекрасная доченька, — Сафие нежно провела рукой по волосам дочери, чувствуя, как та прижала её к лицу и поцеловала. — Моё сокровище, ты безусловно этого заслуживаешь и всегда будешь заслуживать. Полный благодарности взгляд поднялся на Сафие. — Ты плакала, доченька. Снова почувствовав слёзы, Хюмашах смахнула их, слегка отстранившись от Валиде, но продолжая сжимать её руку в своих руках. — Говорят, со слезами уходит боль, матушка… Я так ждала вас все эти дни, так боялась потерять… — Шш, не надо больше плакать. Я здесь. — И я благодарю за это от всего сердца. Аллах услышал мои молитвы! Вы услышали меня… Я знаю. И… Простите меня… — резко выдохнула Хюмашах, снова опустив голову. — Я не знаю, что ещё сказать. — Ты не виновата, Хюмашах. Не кори себя за то, что не могла контролировать и знать. Скорее, я должна была это сделать… Чуть помедлив, Сафие мягко коснулась щеки дочери и тихо произнесла: — Я очень ждала тебя, доченька. Взгляд медленно поднялся, Хюмашах смотрела в голубые глаза матери, смотрящие на неё с нежностью. — Мехмед был моим первенцем, он во многом освободил меня, став моим наследником, но я очень хотела дочь, мою маленькую принцессу, мою надежду, и отдать ей всю свою нежность, чтобы она стала моим лучшим отражением… — Сафие мягко улыбнулась. — Свою прекрасную доченьку. — Матушка… — сжав руку матери, Хюмашах поцеловала её изо всех сил. Услышать такие слова и услышать их именно от матушки, невероятно дорогой ей, безмерно любимой, сейчас было особенно бесценно. А ещё Хюмашах до слёз трогала забота матери, то, что она сейчас не отвернулась, и она может сейчас чувствовать себя такой защищённой. И, вопреки прошлым событиям, поступилась своими предчувствиями, пойдя навстречу Зюльфикяру ради её счастья, лишь потому, что она дорога. Больше не было никаких причин, без неё матушка бы никогда не впустила его, не доверилась даже после спасения своей жизни, она знала это, и Искандер был бы жив. Снова сердце болезненно кольнуло. Нет, она не избавится от этого до конца жизни. Хюмашах сглотнула, сдерживая слёзы, продолжая сжимать руку Валиде. «Моё сокровище…». Донёсся до Хюмашах голос матери, и она снова сконцентрировалась на нём. — Ты подарила мне столько гордости своим материнством, столько радости и счастья. Мы не могли бы пожелать большего. Слабо улыбнувшись, Хюмашах прошептала: — Спасибо… Но… Вы не виноваты, матушка, я должна была защитить вас, а не причинить самую большую боль, как… Как мой старший брат. — Не надо, ты не делала этого, доченька. — Я не сделала достаточно, матушка, я не защитила. — Защитить? Как в прошлом? Там было много боли? — Матушка… — Хюмашах нахмурилась, поднимаясь. — Мы уже говорили об этом… *** Стамбул, 1606 год… Запряжённая лошадьми карета мчалась вперёд, оставляя за собой дороги, пейзажи, всё больше приближаясь к Стамбулу. И Хюмашах султан, глубоко погружённая в свои мысли, задумчиво смотрела в окно, наблюдая за мелькающими снаружи видами. Совсем скоро она будет в городе, в котором выросла, дома. Госпожа невольно улыбнулась. Она снова свободна, Хасан наконец-то исчез из её жизни, окончательно и навсегда. Конечно, ей было достаточно, чтобы он просто оставил её, и для него было бы лучше согласиться с их официальным разводом, когда она предлагала оставить ему и египетский дворец, и доходы, чем дождаться, когда их разведёт матушка. Она не хотела этого не ради Хасана, ради матушки, но раз всё уже случилось, то пусть. В конце концов, если быть честной, она не чувствовала сейчас ничего, кроме радости и облегчения. Хасана заслуженно погубила его жадность, и всё, хватит думать о прошлом. Оно в прошлом. Сейчас у неё есть матушка, и только её настоящее. — «А почему бы не сделать сюрприз сейчас для матушки, — Хюмашах снова улыбнулась своим мыслям. — Ей понравится». — Госпожа, — отвлёк Хюмашах от её мыслей сопровождающий её ага, заглянув в карету. — Мы въехали в город. Прикажете в Топкапы? Хюмашах подняла взгляд, и сердце откликнулось на знакомые здания, улицы, переулки. — Нет, в Старый дворец, и быстрее. Отправьте в Топкапы мои вещи. — Как прикажете, госпожа. — Пошёл в Старый дворец! — крикнул ага вознице, закрывая окошко кареты. — Быстрее! Колеса загремели, лошади понеслись во весь опор, а мысли Хюмашах вернулись уже не к прошлому, а к будущему. Она хотела видеть маму и предвкушала эту встречу. — Моя Валиде у себя? — Быстрым шагом войдя в коридор, обратилась Хюмашах к аге, открывая двери в покои матери, и замерла, осматривая их. Они были пусты. — Сафие султан нет в покоях, госпожа, я не успел сказать вам, — опустив голову, проговорил ага. — Где она? — Сафие султан вышла в сад, госпожа. Бросив взгляд на агу, Хюмашах тут же направилась в сад. Идя по аккуратно посыпанным гравием дорожкам между различных клумб, кустов роз, Хюмашах прошлась по любимым маминым местам, куда она ходила чаще всего, и, не найдя Валиде, уже начала волноваться, когда вышла к небольшому фонтану, отделанному белым мрамором, в котором журчала вода. Хюмашах подставила руку под холодные струи и дотронулась влажной рукой до своих щёк. Лёгкий ветерок приятно обдувал, вечер был тёплым, приятным, для полного счастья не хватало только матушки рядом. — Ну и где вы, мама? — вздохнула Хюмашах, смотря на своё отражение. — Где Бюльбюль? Сад этого дворца, конечно, не мог сравниться размерами с садом дворца Топкапы, но таки был довольно большим и окружал дворец со всех сторон. И чем дальше удаляешься от дворца, тем выше и гуще становились деревья. Вдруг послышались шаги. И, пройдя вперёд, выйдя снова на дорожку, Хюмашах практически столкнулась с Бюльбюлем. — Госпожа, — поражённо проговорил ага. — Я… Как неожиданно увидеть вас здесь сейчас! Почему вы не сообщили, что приедете? — Хотела сделать сюрприз, где матушка, Бюльбюль? Ага тепло улыбнулся. — Не волнуйтесь, госпожа, Сафие султан хотела побыть одна, и сейчас она чуть дальше, в глубине сада. — Что-то случилось? Ты ничего не должен мне рассказать? — Нет, госпожа. Нет ничего, о чём бы вы не знали. Я рад снова видеть вас, госпожа. — И Бюльбюль снова улыбнулся. — Спасибо, Бюльбюль, я тоже очень рада, — ответила Хюмашах, направляясь к матери. — И соскучилась. — Правда, чёрное вам совершенно не идёт, — проговорил Бюльбюль вслед. — Бюльбюль… — Остановившись, Хюмашах не удержалась и легко рассмеялась. — Не надо так. Правила есть правила, особенно в нашем дворце. — Простите, госпожа, но теперь вы не уедете? — Теперь — нет. Никогда. И Бюльбюль снова улыбнулся, отпуская Хюмашах, слегка склонив голову. Сейчас и он был просто очень счастлив за Сафие султан, за Хюмашах султан. Пройдя дальше, в глубь сада, Хюмашах увидела сидящую на скамье Валиде. У неё на коленях была Елизавета, и матушка гладила её, что-то очень тихо напевая. Слов было не разобрать, да и сама песня звучала, Хюмашах показалось, что на албанском языке. Она сама не говорила на нём свободно, да и матушка не хотела этого, по крайней мере, так она всегда чувствовала, а поэтому и не настаивала, со временем понимая, что не всё возможно и хочется вспоминать, но она знала его звучание, ей нравилось слушать, как мама говорила на нём, произнося некоторые фразы, иногда читая, или прекрасный мамин голос в родных для неё колыбельных. И она не могла удержаться, чтобы не попробовать тоже прочитать, и сейчас она может именно текст в целом понимать, но это так и осталось на её личном желании узнать родину матушки и без серьёзных уроков и занятий, в отличие от итальянского, английского и других языков. Сейчас, вспомнив эти моменты из детства под голос мамы, Хюмашах улыбнулась, а затем подошла и осторожно обняла матушку со спины, поцеловав её в щёку и почувствовав, как на миг она вздрогнула от неожиданности. — Сюрприз, матушка. Наконец-то я вас нашла, зачем вы ушли так далеко? Что-то случилось? — Хюмашах, что ты здесь делаешь? — Что значит, что я здесь делаю, мама? Я соскучилась. — Но когда ты приехала? — Только что. Я не понимаю, матушка, я так торопилась обрадовать вас, а вы как будто мне и не рады, — с притворным возмущением произнесла Хюмашах, присев на корточки и погладив Елизавету. — Конечно, мы рады, доченька. Просто удивлены и не ждали тебя именно сегодня. — Сафие нежно провела рукой по щеке дочери. — Ты сообщала в Топкапы? — Я и хотела удивить вас, матушка, поэтому ничего вам не говорила, — ответила Хюмашах с тёплой улыбкой. — Да, и должна была приехать во дворец, а завтра — к вам, но пока ехала, я передумала. Топкапы может и подождать. Неожиданно для Хюмашах матушка отвела взгляд, отстранилась от неё и поднялась. — Отнесите Елизавету в покои, — сделав несколько шагов, обратилась Сафие к девушкам, которые стояли чуть в отдалении. — Это неправильно, доченька, — произнесла Сафие, не обернувшись. — О чём вы говорите, мама? Я хочу видеть вас, я буду видеть вас, и для всех этого достаточно. А если кому-то понадобятся объяснения, для всех я в трауре, и моё желание в первую очередь видеть вас естественно. — Хюмашах сделала паузу, наблюдая, как мама медленно возвращается на скамью, стараясь как будто не смотреть на неё, и нахмурилась, поднимаясь. — Матушка, я… Не понимаю… Мне совсем не нравится ваше настроение… Вы как будто действительно не хотите меня видеть? Или… Ох… Вы думаете о прошлом… — Обойдя Сафие, Хюмашах опустилась перед матерью на колени. — Не нужно это вспоминать, всё закончилось уже как несколько месяцев назад, прошлое в прошлом, а я здесь, и всё хорошо… Сафие бросила взгляд на дочь и тут же отвела взгляд. На неё смотрели с таким беспокойством, так тепло… Так же, как и маленькая девочка, которую она впервые держала на своих руках. — Матушка… Я не собираюсь возвращаться к прошлому… — Почему ты ничего Нам не сказала? — резко спросила Сафие. — Ладно, сначала мы этого заслуживали… — Нет, не говорите так, вы ничего не заслуживали! — Даже здесь ты защищаешь меня, Хюмашах. — Я — ваша дочь, матушка. — Да, — Сафие нежно провела рукой по щеке дочери, — и я тоже тебя очень люблю, но ты не должна защищать нас от последствий наших решений, какими бы они ни были… — Сафие вздохнула и продолжила с горечью. — Даже если мы могли потерять тебя и твоё доверие… Хюмашах покачала головой, сдерживая слёзы и сжав руку Валиде у своего лица. — Но вы никогда не теряли этого, матушка. Может быть, первые несколько месяцев я злилась, а потом… потом… — Так почему не рассказала, что есть проблемы? Не сначала, но когда вернулась… Почему мы узнаём всё от Бюльбюля и только потому, что он был вынужден сказать? — Я запретила ему, матушка, не злитесь на него, пожалуйста, — голос Хюмашах дрожал. — Я хотела вам сказать, но сначала не была готова, а потом… — Прикрыв глаза, Хюмашах прикусила губу и сглотнула, сдержав боль и слёзы, и снова подняла взгляд на Валиде. — Время прошло, и момент был упущен. Но, матушка, я очень скучала, я всё равно бы вернулась, но даже к лучшему оказалось, что обстоятельства меня поторопили. Всё стало хорошо, это прошлое больше не стояло между нами, и вы говорите мне сказать, то есть снова его вернуть… Я не хотела этого и думала, что сама справлюсь, и Хасан оставит меня. Растерянно-растроганная до слёз Сафие отвела взгляд. — Матушка… — нежно прошептала Хюмашах. — Моё золотое сердце и добрая душа, моя прекрасная доченька, ты всё это сохранила, а я совершенно изменилась, правда? — Я не знаю, о чём вы говорите, матушка, для меня вы по-прежнему моя мама, которую я очень люблю, это не может измениться. Я такая, какая есть, только благодаря вам! — Прости меня, моё сокровище, — Сафие нежно провела по щеке дочери, смахивая выступившие слёзы. — Я не была хорошей мамой тогда. Мне нужно было тебя услышать, и самое горькое, я слышала, что ты мне говорила, но я не смогла на эти слова откликнуться. Я словно потерялась и подвела тебя. Мне жаль. — Шш, не надо, не надо, матушка, — сжав Валиде руку, Хюмашах поцеловала её. — Ничего мне не объясняйте, вам было больно, этого достаточно. А что я сказала, те слова были злыми, забудьте их. Стена холода и боли забрала вас у меня на какое-то время, но мы снова нашли друг друга, нашли. Я нашла вас, вы снова здесь, со мной, и я рядом с вами. Я держу вас за руку. И вы поверьте мне. — И ты останешься со мной? Хочешь этого? — Конечно, я не отпущу вас! Но почему вы спрашиваете меня об этом? — А если я снова раню тебя, доченька? Вдали от меня безопаснее. — Не говорите мне так, — жестко проговорила Хюмашах. — И если это сделаю я, матушка? Ведь нет идеальных людей, я ранила вас, когда не рассказала, даже если из лучших побуждений, оберегая. Сейчас мы всё это знаем, но в прошлом это было не так, и мы в тех обстоятельствах сделали, что могли. Мы никогда не сможем контролировать все обстоятельства и всё знать, но мы можем поверить друг другу, в отношениях мы вместе, матушка, и это самое главное. Вы ошиблись, но я тоже не всё сделала правильно, и поэтому мы потеряли много времени, но это в прошлом, а наше настоящее я больше терять не хочу. Я очень и очень скучала по вам и не хочу больше быть вдали от вас. Я доверяю вам, и вы доверьтесь мне, отпустите прошлое, не обвиняйте себя… Я здесь, я в порядке, я сжимаю вашу руку, я не хочу отпускать её и верю, мы никогда так серьёзно больше не поссоримся… — Почему ты так в этом уверена, Хюмашах? — Потому что вы — моя мама, а я — ваша дочь, и если мы не можем верить друг другу, то кому тогда вообще верить? Но мы ведь можем? Матушка, пожалуйста, не молчите. — Какая же ты прекрасная и мудрая, моя доченька, — и Сафие нежно поцеловала дочь в лоб, на что та буквально расцвела. — Я не всегда уверена, достаточно ли я хороша, но если моя дочь счастлива рядом со мной… — И Сафие посмотрела прямо в глаза дочери. — Тогда быть её мамой — это всё, кем я хочу быть. — Матушка… — Хюмашах восторженно улыбалась и поцеловала Валиде руку. — Вы у меня замечательная, воспитавшая меня в чувстве безграничной любви, и я хотела, чтобы через меня это увидели все. А вы мной гордились. — И я горжусь, моё сокровище. — Тогда я самая счастливая дочь на свете, — и Хюмашах изо всех сил обняла Валиде. — Я тоже скучала по твоему теплу, доченька, спасибо, что вновь подарила его, — тихо прошептала Сафие на ухо дочери, и продолжила, когда она отстранилась. — Обещаю, в следующий раз я тебя услышу. Я хочу видеть тебя счастливой и улыбающейся, Хюмашах. — Матушка… — О, — видя смущение дочери, проницательно проговорила Сафие с тёплой улыбкой. — Уже кто-то появился, доченька? — Я… — выдохнула Хюмашах. — Я не знаю, ещё совсем не уверена, матушка, может быть… — Ладно, когда придёт время, расскажешь Нам, ты же не будешь больше ничего скрывать от меня? — Нет, матушка, обещаю. А вы больше не вспоминаете прошлое и не расстраиваетесь, хорошо? Сафие кивнула, и Хюмашах улыбнулась, снова обнимая Валиде. — Я люблю вас, мама! — Моя прекрасная доченька… — прошептала Сафие. Отстранившись от матери, Хюмашах прямо посмотрела ей в глаза. — Я рядом с вами, матушка, я никогда не пожалею об этом… *** — Зачем снова вспоминать прошлое? Оно не имеет сейчас никакого значения, — Хюмашах села на постель, снова беря Валиде за руку. Сафие грустно улыбнулась. — Я всегда хотела быть самой лучшей мамой для вас, прости, что у меня не получилось, не только с тобой, доченька… — А у кого из нас вообще получилось подобное? У меня? У Искандера? Фахрие? Может быть, Мехмеда? Мы были идеально-безошибочны? И если я не должна была простить вас за один миг прошлого, вы должны были меня вообще возненавидеть? Как и Мехмеда? Вы предупреждали меня, а я не то что не услышала вас, я отмахнулась от своих предчувствий, я не захотела их услышать, ибо они были болезненны, но что происходит сейчас, та боль, оказывается, была бы благом. Я не люблю идеальную маму, матушка, я люблю вас. И мои сестрёнки знают, что вы их любите. И мне нужны вы. Вы воспитали меня, никто другой, вы. Вы все эти годы были рядом со мной, и я знала, что если оглянусь, то всегда увижу вас. И даже когда вы не рядом, вы всегда в моих душе и сердце, и я всегда как мысленно оглядываюсь, обращаюсь к вам. Вы подарили мне это бесценное ощущение, уверенность внутри, которое даже невозможно описать. И благодаря ей я так внутренне свободна и всегда была просто собой, просто вашей доченькой… Конечно, я понимаю, у вас были ожидания, — Хюмашах мягко улыбнулась, смотря на маму, — вы сами мне о них сказали, но вы никогда не давили на меня в них, вот снова я была просто я, как есть, и с каждым годом, с каждым нашим разговором, мигом я всё больше становилась только собой, тем, кем должна была, хотела быть, вы были рядом и только помогали мне, а не мешали, и я очень большая счастливица в этом. Я привыкла, что вот просто говорю с вами, как сейчас, что меня беспокоит, о чём я думаю, правда, матушка, таких минут было намного больше, чем одной ссоры, когда мы не договорились, и это так легко для меня и естественно, что мне казалось, это есть всегда и везде, что в семье есть любовь, и ты можешь, не задумываясь, поделиться, а оказалось, это далеко не так. Не в каждой семье и не с каждым человеком, даже любимым, оказалось, мне нужно контролировать себя, не забывать, что я говорю, смотреть, не следят ли за мной… Ну вот, снова слёзы, — проговорила Хюмашах, смахивая их. — Я не привыкла к такому совсем, я не скрываюсь от вас, не скрываюсь от сестрёнок, это для меня семья, а здесь… Я вынуждена… Первый урок открытия этого был таким болезненным, но чем больше проходило времени, тем это становилось всё тяжелее и тяжелее, а не проще, хотя я очень старалась, матушка, очень, но я так и не привыкла к другой семье, это не укладывалось у меня в голове! — Шш, не надо, доченька, не надо, не казни себя. — Мне всё казалось, что я как в своей, как с вами, и я никогда ещё так не ошибалась. Матушка… — Что, доченька, — и Сафие нежно смахнула слёзы с лица дочери. — А кроме этой бесценной свободы, вы подарили мне, моим братьям и сестрёнкам прекрасное детство. Настолько прекрасное, наполненное уважением друг к другу, что я до сих пор верила в справедливость и порядочность определённых людей, и всё это в мире, где брат убивает брата, где чуть ли не все ненавидят друг друга, а я выросла с любовью… И так и не потеряла этого. Я живу сердцем. Наверное, да, очевидно, что в таком мире это огромный недостаток, но вы не думайте, что сделали недостаточно, вы сделали для меня всё. Наш тихий и уютный уголок. «Как приятно домой вернуться… Жизнь бы здесь, как прежде, с мамой, братьями, сестрами…». Я вспоминала об этом и делилась с Бюльбюлем, вернувшись. Просто всё там было как-то легче и проще, понятнее, матушка, и не было у нас ненависти и лжи, но я знаю, что не для вас. Я знаю, сколько сил это потребовало от вас, чтобы нам было легко. Поэтому я никогда не смогу выразить, какой благодарностью к вам наполнено моё сердце, и, если я смогла вернуть вам хотя бы часть её через свою любовь и уважение, сделав вас счастливой и гордой, то я счастлива, матушка. — Моя прекрасная доченька, я так благодарна тебе, что ты вернулась, что вновь мне поверила, подарила своё тепло, что ты всегда верила, даже когда я не всегда этого заслуживала… Хюмашах поцеловала матери руку. — Мою любовь вы не должны заслуживать, матушка, она уже вам принадлежит. А доверие вы более чем заслуживаете, потому что вам никогда не было всё равно, и я уверена в вашей любви. Единственное, в чём я теперь уверена… — Хюмашах сильнее сжала руку Валиде и, подняв на неё взгляд сквозь слёзы, улыбнулась. — Хватит бродить по прошлому, матушка, самое главное, что мы вместе, вы рядом со мной, и я хочу, чтобы так было каждый миг, всегда. Вы должны поправиться, матушка, вы обязательно поправитесь. Нежно проводя рукой по щеке дочери, Сафие улыбнулась. — Это бесценные слова, доченька… Ты сделаешь для меня кое-что? — Я сделаю для вас всё, что угодно. — Я прошу тебя поехать домой… — и Сафие почувствовала, как дочь вздрогнула, словно она её ударила, а затем замерла. — Всё, что угодно, кроме этого. В этот дворец я не поеду. — Хюмашах… — Не уговаривайте меня. Как только султан Осман вернётся из похода, я поговорю с ним, Повелитель даст мне развод, а даже если нет, это ничего для меня не изменит, я приняла решение, мой брак закончен. И этот дворец совершенно точно не мой, хватит с меня лжи и иллюзий, я не поеду в него! И давайте больше не будем говорить об этом, прошу, матушка, — нежно проговорила Хюмашах, что так контрастировало с жёсткостью прошлой фразы. — Хорошо, Хюмашах, в целом с дворцом всё так, как ты говоришь, но а твои покои, которые ты обустраивала, как хотела, твои вещи? Хюмашах опустила взгляд. — Это твоё место, доченька. — Я хочу быть рядом с вами, мама. — Так я же не выгоняю тебя, Хюмашах, я хочу, чтобы ты отдыхала, и прошу тебя провести одну ночь дома и расслабиться. Утром мы увидимся, со мной ничего не случится. — Вещи, книги привезут сюда по первому моему слову, матушка, — уже тихо проговорила Хюмашах, — я могу жить здесь. И Сафие нежно дотронулась до её лица. — Посмотри на меня, доченька. Сглотнув, сдерживая слёзы, Хюмашах повернула голову и подняла взгляд. — Это дворец боли и скорби. И не твоему нежному сердцу здесь находиться. Ты чувствуешь чужую боль даже невольно, моё сокровище. Ты мучаешь себя сейчас, ещё и переживая за меня. — Но матушка… — Моя дочь не будет жить во дворце боли и скорби. Голос матушки не допускал возражений, хотя она совершенно не повысила его, но всё, нужно остановиться… За все годы дочь прекрасно чувствовала эту грань. Но прежде чем Хюмашах ответила, в покои постучали. Госпожа с раздражением посмотрела в сторону дверей: кто бы это ни был, он сейчас помешал, прервал их. — Да! Вошедший Эмир эфенди поклонился. — Госпожа, госпожа. — Мне снова нужно выйти, Эмир эфенди? — продолжая чувствовать раздражение, спросила Хюмашах. — Нет, сейчас это совершенно необязательно. Я осмотрю Сафие султан и дам ей ещё лекарства. — Это обязательно сейчас? — Простите, госпожа, я, наверное, помешал, но в любом случае я был бы вынужден вас прервать. — Да, конечно, — Хюмашах выдохнула, стараясь успокоиться. — Вы говорили, не говорить долго с матушкой, пока нельзя, матушке нужно отдыхать, я помню. — Поцеловав руку матери, Хюмашах поднялась, а затем, наклонившись, бережно провела рукой по её волосам. — Хюмашах… — Может быть, вы и правы, матушка, отдыхайте, завтра утром я вернусь к вам. — Хюмашах изо всех сил поцеловала Валиде в висок, прижав её к себе. — Всё будет хорошо, доченька, со мной всё хорошо, — тихо прошептала Сафие. — Госпожа, — раздался сзади голос Бюльбюля, который переглянулся с Эмиром эфенди, — не волнуйтесь, я буду рядом, я позабочусь о Сафие султан. — Я тоже, госпожа, сделаю всё возможное. Хюмашах выпрямилась, посмотрев сначала на Бюльбюля, на лекаря, как доверяя им, и снова на Валиде, чью руку не отпускала, а затем ещё раз сжав её и мягко улыбнувшись в ответ на нежную и тёплую улыбку мамы, наконец вышла из покоев, смахивая снова появившиеся слёзы. — Дочь очень любит вас, госпожа, — обратился к Сафие Эмир эфенди. — Да, это так, я счастливица. Эмир эфенди тепло улыбнулся. — Давайте я осмотрю вас, госпожа.