люблю тебя и зиму русскую

***

      словно одеяло накрыло холодные плечи снег выпал на землю. в открытые окна тянет прохладный воздух, сдавливая горло режущей болью, а пальцы коченеют от мерзкой мерзлоты, сжимая, казалось навечно, глупое лезвие. иногда хотелось запачкать белый холодный снег алой жидкостью, смешавшись с природой, прерости к земле и очнуться прекрасным подснежником. и казалось писк в ушах будет стоять вечно, а сквозь него будут пробиваться слова любимого преподователя истории чжуна ли. сейчас он читает не лекции про лучшую жизнь и девятнадцатый век, истории о царях и императорах, не о той реальности, а о чём-то придуманном. когда деловые отношения переросли в тлеющую и ненавидящую всё любовь? почему то чайльд считал это замечательным - быть ебанной противоположностью стабильности, быть другим и видеть всё так кардинально иначе, нежели уверенный чжун ли. одного из них преследует травма, одиночество, эмоции, губящий дым и гудящий звон церковных колоколов, а второго культ похвалы. и иногда даже запястья ломаются, словно под кожей ползают жуки и солнце ослепляет в пасмурный день, когда слышишь или говоришь эти три слова, ужасно давящих и делающих счастливыми. – спокойной ночи, ангел - чайльд положил телефон на старую стиральную машинку, сплюнув в раковину шматок зубной пасты и крови, которая шла по его глупости из-за раны на языке. – люблю тебя, тарталья - земля ушла из под ног, руки затряслись, а в голове гудки, вызывающие мигрень. снова ноги ломит в холоде, и так хочется растянуть этот момент навечно, слушая снова его голос и сохраняя все голосовые, что чжун присылал так редко, что можно было посчитать на пальцах. – и я тебя..       главный страх всего человечества - оказаться никому не нужным, брошенным ничтожеством и посреди улицы тыкать в себя ножом, надеясь на помощь от других, таких же сломанных, убитых, поломанных, людей. уебищное чувство, когда стоишь зимой на балконе, кровью сытый по горло, зажигая снова сигарету намокшими спичками, потому что окно закрыл не плотно, а теперь на холоде мучаешься. и слушаешь всё его рассказы, добавляешь что-то своё, надеясь, что завтра после пар сможешь целовать его губы. он будет отвечать взаимностью, сжимая грубые пальцы на талии и кусая, снова удивится открытым ключицам, смутится тихому шёпоту или громкому смеху, а потом погладит по голове, убирая рыжие волосы за уши и целуя щёки, будет обводить пальцами все родинки на шее. или ругать его, пока рассказываешь что-то, а он снова не знает, что ему ответить на количество информации, что ты до него доносишь. стоять на балконе, пока глаза теряются в белизне зимы и горящих фар машин, слизывать с губ вкус металла. стоять и думать, что луна для вас всегда будет красивой, а если когда-то эти глупые чувства испарятся, то и чайльда не станет, да и чжун ли тоже. – давай парный суицид?       всю жизнь нужный только ему, может даже себе самому никогда и не был дорог, но для него поверит во всё, сделает всё и как только разлюбит умрёт, или убьёт, если разлюбят его. главное всегда быть ему нужным. главное всегда писать на полях в тетради его имя и слова любви, шептать фразы и стихи питерских поэтов о любови, сочиняя на ходу поэмы стоять на набережной. и чтобы силы не иссякли каждый день видеть его грубые, но одновременно нежные черты лица. и чтобы дома сразу звонить ему, или сидеть до позднего вечера в учительской и пока бежит поезд по старому метро просто держать его руку. просто держать руку, просто слышать, просто видеть и не слова друг другу не говорить, только придумывать что-то, чтобы снова увидеть на лице его улыбку. обрывками слова слышать его, что пел он в тишине, когда глаза снова наполняли слезы, а ты лежал на него коленях и рыдал в подушку. и чтобы никогда не чувствовать себя использованной радо денег, или секса, или выгоды игрушкой. и чтобы всегда лишь понимать без слов, без шума, и без его присутствия одну банальную вещь. – чайльд, я люблю тебя - чжун ли вздохнул, чуть улыбаясь. видя его улыбку всегда горело и болело сердце, а глаза наполнялись счастливыми слезами – не оставляй меня более никогда.