Декабрь разбитого сердца

Просыпается рано, и начинается привычный будничный ритуал. Рассматривает потолок несколько минут, не в силах дотянуться до телефона, на котором не увидит новых сообщений. Не увидит привычного «доброе утро:)», и, наверное, это к лучшему. Заставляет себя подняться, когда к горлу подкатывает тошнота. Сидит на кухне и молча пьёт энергетик, купленный пару дней назад. Карл даже не пытается избегать мрака своего «я», он позволяет себе в нём утонуть. Смысл надеяться на спасение, находясь посреди океана? Океан, правда, ограничивается небольшим прудом в парке недалеко от дома, но даже там никто не протягивает руку. В бессвязном потоке мыслей ему удаётся выловить наиболее удачный триггер, и он начинает плакать, сжавшись в комок на стуле. Руки на талии. Руки на бёдрах. Руки под рубашкой. Руки по всему телу. Руки прошлого, душащие его тревожными воспоминаниями по сей день. Он успевает удивиться, как его мозг всё ещё способен вспоминать старые травмы, которые в своё время успешно забыл для сохранения хотя бы подобия целостности сознания. Но это удивление проходит так же быстро, как и появилось: за ним очередь из эмоций, и сейчас пришло время горя. Думает, что это, вроде как, уже его постоянный клиент. Думает, что усмехается, но на деле из глаз текут всё те же разъедающие кожу слёзы. Когда вечером ложится спать, он понимает, что это был всё такой же серый день. Лишь длиннее на пару часов. От этого становится больно. Ему постоянно кажется, что он грязный. Пытается оттереть невидимые следы со своего тела, раздирая мочалкой кожу в кровь. Моет руки несколько раз за час и избегает отражения в зеркале. Он не увидит там то, что хочет. Ему постоянно кажется, что на него смотрят. Десятки пар глаз разъедают его спину, когда он, лёжа в кровати, отворачивается к стене. Карл не выходит на улицу, думая, что его изучает каждый прохожий, в итоге с презрением бросая это дело. Он вспоминает, как на него все смотрели, когда он вышел из того туалета. Изучали полупьяными взглядами, в некоторых проскальзывал ужас, в некоторых — безразличие или омерзение. Ник тогда вышел следом, но Карл быстро затерялся в толпе и исчез из квартиры. Было холодно, хотя фантомные прикосновения к телу всё ещё оставляли ожоги, следы поцелуев на шее горели ярким пламенем, а внутри догорал пожар, уничтоживший его полностью и оставивший лишь угли. Было одиноко, хотя улицы были переполнены перед наступающим Рождеством настолько, что Карлу пришлось протискиваться через толпу. Было больно, хотя он сам, вроде как, не отпихнул пьяное тело. Ник был в дерьмо. Это читалось в его размашистых и раскрепощённых движениях, в его громком голосе, когда он рассказывал шутки, в его игривом взгляде, в котором зажглись огни, предвещавшие пожар. И, когда Ник полез к Карлу на балконе, тот уже знал, что его ждёт. Но он всё ещё не отталкивал его. Он всё ещё доверчиво жался ближе, глупо надеясь, что Ник ничего не сделает. «Он любит меня», — думал Карл, отвечая на очередной размазанный поцелуй, за которым тянулся Ник. «Он ничего не сделает», — думал Карл, семеня вслед за крепко держащим его запястье парнем. «Он остановится», — думал Карл, ощущая чужие руки под своей рубашкой. Он разбивается каждый день, сидя в своей холодной твёрдой кровати. Разбивается о самого себя, как волна о скалы, и ранится осколками. Разбивается, чтобы в конце недели пытаться собрать себя заново в кабинете врача. Больно. Боль, разливающаяся по венам, держала его здесь, как на привязи, не давая и шанса пошевелиться под прицелом заряженного пистолета. Боль не засыпала в нём ни на секунду. Боль билась о стенки его грудной клетки вместо сердца, заставляя просыпаться посреди ночи от очередного кошмара и тихо скулить в подушку, вжимаясь в матрас. Карл ехал в автобусе, обнимая себя дрожащими руками и жмурясь, чтобы не заплакать. В голове вспышками проносилось случившееся в ванной, он вспоминал чужую руку на своём рту, когда он впервые взвизгнул от боли. Осознание, что Нику всё равно, пришло не сразу, лишь когда Карл обнаружил себя отвёрнутым к стене, потому что парню было неприятно смотреть на его заплаканное лицо, искривлённое в гримасе боли. Он думал, что Ник любит его. Он думал, что Ник не заставит его страдать. Карл хотел быть любимым. Хотел быть любимым хотя бы раз в своей жизни. И он почти поверил в то, что достоин этого, когда познакомился с Ником. Он заставил Карла увидеть в себе красоту и изящность, о существовании которых тот раньше даже не подозревал. Он заставил Карла ценить и принимать себя со всеми промахами и ошибками. Он заставил Карла понять, что, если ты, плутая по лабиринту, завернул в тупик, ты можешь развернуться и продолжить путь в поиске выхода, и это не будет чем-то постыдным; принятие собственных ошибок и попытки всё исправить — не показатель слабости; осознание своего бессилия делает тебя могущественным. Тогда почему он поступил так? Почему он бросил мальчика, почему позволил тому разочароваться? Почему после тепла, что он так трепетно дарил Карлу, он… ушёл? Карл не знает. Он искал ответы в своей голове бессонными ночами, но так и не наткнулся ни на одну здравую мысль кроме «ему было всё равно». И Карл ненавидит себя за то, что так просто доверился чужой лжи. Карл ненавидит себя за свою податливость и неопытность, за свою неуверенность. Карл ненавидит себя за него. Но, отчаянно сворачиваясь комочком в пустой тёмной комнате, он безнадёжно шепчет самому себе сказанные Ником когда-то в мартобре слова, сжимая плечи до синяков. Сколько лжи в тебе было, Ник? Сколько наигранности? Как ты не захлебнулся в собственном лицемерии? «Я ни с кем не хотел этого так искренне и осознанно» — ложь. «Ты — мой проблеск света. Единственный и настоящий» — ложь. «Ты позволил мне понять себя» — ложь. «Я люблю тебя» — Карл вспоминает, как приехал домой и заперся в комнате, испортив всем праздник. Он рассказал сестре. И очень долго плакал. « — Ты так дорог мне. Наверное, даже представить не можешь.» « — Могу, хоть мне и тяжело. Но я верю тебе.» Верил. Верил до дрожащих от осознания предательства пальцев. Верил до сбитого от нервозности дыхания. Верил до боли в животе от стресса. Верил и, сука, надеялся на помощь. Карл разочаровывается в решении выйти на улицу, когда в лицо ударяет первый порыв ветра. Он застёгивает пальто и сильнее натягивает капюшон толстовки, недовольно морщась. Надо же, даже в этом забытом богом парке есть нормальные виды. Они сидели здесь всего три месяца назад, Карл кормил замёрзших уток и слушал тупые подкаты Ника. Холодный декабрь сменился промозглым мартом, пропитавшимся ветром и частыми моросящими дождями, но воспоминания на удивление чётки, хоть и обрывочны. Он жмурится. Лучше бы его мозг забыл и это место. Карл пинает маленький камень, когда идёт по аллее. Карл пинает осколки своего сердца, когда его окликают. Ник. Такой же извечно улыбающийся Ник, стоящий всего в метре от него. Карл думает над тем, чтобы ущипнуть парня, дабы убедиться в его реальности, но вовремя останавливает себя. Ник делает неловкий шаг в сторону Карла, и тот отшатывается, испуганно раскрывая глаза. Тот в свою очередь лишь улыбается и отходит обратно. Он смотрит и разговаривает с ним, будто ничего не случилось. Будто не было нескольких месяцев тишины, будто не было глухой обиды и ненависти, будто не было того вечера. Карл морщится от мысли, что даже его боль ничего не значила для Ника. — Ты мне когда-то сказал: мы выросли на том, что месть пуста и ни к чему не ведёт. И несколько раз спрашивал, как я держусь. Знаешь, какой ответ, Карл? На твоих детских соплях о том, что тьма — это отсутствие света. Карл смотрит в сторону, борясь с комком ненависти внутри. Он не знает, к кому она. И сил разбираться на это уже не осталось. — Я — не твоя тень. Не твой супергерой, не твой идеальный кумир. И уж точно я — не твоя попытка казаться более хорошим человеком, выслушивая твои подобия извинений спустя столько времени. Ник не двигается, — замирает, не решаясь повторять ошибку, — и долго смотрит на собеседника, будто выжидая продолжение вырвавшихся наружу после столь долгого томления мыслей. Но, когда он понимает, что тишина затянулась, он набирается смелости, чтобы… — Я люблю тебя. … попрощаться. — Я тебя ненавижу. И Карл уходит, пряча руки в карманы пальто. Игнорируя смесь эмоций в груди, от которой хочется плакать, лишь бы высвободить, он замечает, что дышит свободнее. В последнюю отчалившую лодку запускают огненную стрелу.