Шестнадцать Затерянных

      Моника — идеальна.       Действительно, кто б с этим мог поспорить? И вот она, идеальная Моника — улыбается ей из зеркала. Не фигура — самые настоящие песочные часы. Лицо без единого прыща или морщин, длинные расчёсанные рыжие волосы она подвязывает белой лентой. Ровные белые зубы: настолько чистые, что, кажется, даже блестят.       У неё лучшие оценки в школе, её одинаково любят и уважают учителя, директор и завучи. Ей пророчат большое будущее — Тодай, разумеется. Ей даже предлагали место в студсовете, пост президента!       Она отказалась, сказав, что хочет уступить дорогу более достойным. Скромность и восхищение, которые она вызывает, абсолютны. Во всей Японии, нет, даже мире, нет более идеальной старшеклассницы, чем Моника. Она скромно опускает зелёные глаза, точно смущаясь от этой незаслуженной похвалы. Она всего лишь скромная маленькая Моника — ни больше, ни меньше, вы же понимаете?       До её ушей доносится шум из прихожей: маменька уходит на работу. Нужно выйти и попрощаться с ней, как самая-самая лучшая дочка.       — Матушка, — она вежливо склоняет голову. — Доброй дороги.       Та же холодно смотрит на неё взглядом самого строгого беспристрастного судьи. Её маменька, Сузуха — вечно хмурая брюнетка в очках и в брючном костюме. Сколько Моника себя помнит, её мать не меняется — даже эти костюмы, кажется, всё те же, что и ранее. Как и это лицо, не знавшее ни дня улыбки или радости.       И каждая встреча с ней — словно допрос с пристрастием от прокурора. Маменька подходит к Монике и придирчиво изучает. Наконец, поправляет воротник её блузки.       — Сойдёт. Буду поздно.       — Разумеется, матушка.       …Моника ещё долго стоит и смотрит ей вслед. Сойдёт. Моника — сойдёт. Моника — сойдёт.       Она идёт к зеркалу и смотрит в своё отражение. Она готова поклясться, что чёртов воротник после действий маменьки теперь торчит ещё кривее, чем был до этого. Её такое идеальное лицо медленно искажает оскал — пока её копия в зеркале — всё так же насмешливо улыбается.       Моника идеальна.       Но какой в этом смысл, если её самый строгий судья оценил это всего лишь на «сойдёт»? Какой смысл в её идеальности, если тот человек, ради которого она снова и снова старается быть настолько чистой и без изъянов, может видеть в ней лишь простое «сойдёт»?!       Моника глядит в своё отражение.       Она хочет изуродовать её, эту вечно прекрасную самозванку, она хочет извалять её в грязи, изрезать лицо, выбить эти такие белые зубы, отрезать волосы. Она хочет сделать ей больно — ей, этой вечно идеальной Монике.       Потому что сама она не идеальна. И как бы она ни старалась, она не сможет приблизиться к этой улыбающейся рыжеволосой суке из Зазеркалья. Наверняка она даже ходит в школу и её маменька ей на прощанье говорит: «Ты у меня такое золотце, Моника».       Скалясь как зверь, она прислоняется к зеркалу и бешено смотрит в него.       Отдай мне. Отдай мне моё, самозванка. Отдай мне то, что мне принадлежит по праву. Отдай мне моё восхищение, которое ты вызываешь. Отдай мне мою любовь, которая не твоя по праву.       О да, она знает, что она не такая идеальная, как могла бы казаться. И, пожалуй, самая большая неидеальность, какая в ней есть — её литературный клуб. Сборище горе-поэтесс и бумагомарательниц, которых она держит под своим стальным кулаком. Саёри? Глупая и наивная курица, которая не видит дальше своего носа. Нацуки? Истеричка, которой некуда пойти, кроме как в их клуб, ибо дома её ждёт мудила-отец. И, наконец, Юри — тихоня-неудачница, которая ей слишком напоминает маменьку: такая же серьёзная, деловая и неприступная.       А ещё она пишет стихи лучше, чем Моника.       Моника знает, что при всех своих достоинствах, она не творческий человек — в ней нет этой жилки, как бы она ни старалась. Признание этого недостатка — как своей неидеальности — ей далось огромной ценой. Она может писать красивые стихи, даже очень. Ритм, размер, рифма — всё это ляжет к её рукам само собой, стоит ей пожелать.       Но Юри всё равно окажется лучше. Потому что при всех недостатках своего стиля и хромающей технике, у неё есть душа — и Моника это чувствует. Как бы она ни старалась, Юри не просто пишет — она дышит и чувствует тем, что извергает на бумагу. А ещё, Моника знает, Юри догадывается о своём превосходстве. Она не тыкает им в лицо, она не пытается выставить его на вид, но в её гордых глазах Моника каждый раз это видит: «Я лучше тебя, президент».       Моника бы даже сказала, что она совершенно безразлична к красоте как к явлению — в людях, в жизни, в искусстве.       Но Моника совершенно точно небезразлична к красоте в себе. И этой красоты, как ни старается, она не может найти.       Однако эти глупышки — девочки из клуба… наверное, они занимают в её чёрством сердце особое место. Может быть не как люди, полноценные, живые, но как часть её Клуба. Как часть её такой неидеальной настоящей и живой части — а не как фрагмент самозванки, улыбающейся из зеркала.       Пока её большие зелёные глаза горят огнём ненависти тысячи миров.       

***

      Идёт уже третий год её существования в этой проклятой временной петле сурка. О, она знает этот фильм, чисто по случайности: кто бы мог подумать, что именно он окажется для неё пророческим? Юбилей — тысячный день, как она заперта в этих бесконечных днях перед фестивалем. Моника думает, что надо сделать что-то особенное по такому случаю. Она скучающим взглядом окидывает девочек, попивая чай из кружки — вот только там не чай, а Jack Daniels.       Юри что-то подозревает: вон как принюхивается, косясь в её сторону. Может, ей стоит изнасиловать одну из них? Её глаза опасно прищуриваются и гуляют по членам клуба. Например…       Её взгляд останавливается на Юри. Её?       Она ощущает физически подступающее чувство тошноты. Для неё это примерно как переспать с бомжом — Моника потом не отмоется, даже за другую тысячу дней, она будет чувствовать вонь этой тихони на своём теле. Просто представив её язык в своём теле, она ощущает отвращение. Прости, Юри — у тебя много достоинств (включая грудь), но есть кое-какие грани, которые даже Моника не может переступить.       Не то чтобы она была так против самой идеи изнасилования, конечно.       Саёри?       Моника чувствует себя самым мерзким педофилом от одной попытки представить процесс. Ей становится так мерзко, что содержимое желудка едва не просится наружу: иногда слишком развитое воображение — наказание. Нет, кто угодно, но ни Саёри — ей даже жалко эту наивную глупышку, которая снова и снова заканчивает путь в петле — не без её, Моники, участия, разумеется, но и не то, чтобы там надо так много.       Нацуки?       Схожее чувство, как и с Саёри, пусть отвращения куда меньше. Интересно, этот папаша-алкаш просто выпивает или, вправду, трахнул её разок-другой?.. Моника изучает взглядом Нацуки: та как раз притащила свои очередные новые-старые кексики.       — Как вам, девочки?       — Офень фусно! — давится Саёри.       Юри, загадочно улыбаясь, смотрит куда-то в сторону и молчит, кивая. Моника хмыкает. Она знает, что у Юри краш на Нацуки — уж за тысячу дней можно проверить. Она даже разок подмухлевала с реальностью, чтобы посмотреть, как эти двое будут ебаться — зрелище на любителя. Нацуки, которая плачет, хнычет, и вообще ведёт себя так, будто её насилуют, и Юри, которая долго не может решиться к ней прикоснуться.       Почему у неё не клуб, а чёртов детский сад?       От мысли трахнуть новенького — Макото — Моника сразу открещивается: его ветку она ещё год назад сочла самой скучной, хотя некоторое время она веселилась, наблюдая за тем, как клуб тонет в дрязгах, интригах и разборках. Она сама на него западала даже, на какое-то время и, улыбаясь, избавлялась от соперниц.       Однако, однажды она поняла простую и очень очевидную вещь. Если весь этот мир — чёртова симуляция, то и этот Макото — тоже. А ещё у него, точно у какого-то тупого героя гаремной игры, даже нет предыстории. Поэтому, удалив его навсегда, Моника ощутила свободу: тогда она ещё пыталась, как могла, сломать повторяющуюся систему, сценарий…       Но всё по итогу одно и то же — разве что теперь им не нужен новенький. Их история идеальна, потому что создана самим идеалом: Моникой. У Петли есть только один чёртов критический недостаток — она не может закончиться или продолжиться. Всё, что у неё есть — эти несколько дней перед фестивалем. Но зато в рамках них Моника — бог.       Она может вскрыть человека, осмотреть его внутренности, сделать так, чтобы на школу упал самолёт — кстати, было весело, ей понравилось. О том, что она творила со своими подопечными, можно складывать целые легенды.       Можно было бы пойти и отыскать случайный хуй чисто на потрахаться, но Монике претит заниматься этим вот так. У неё всё-таки есть достоинство и самоуважение — поэтому изнасилование придётся отложить. Хотя чувствуй она меньшее отвращение к Юри, она бы сделала это с ней. Надела бы для такого дела страпон с шипами потолще, а потом…       Однако, мысли о том, что на ней останется запах Юри, всё-таки перевешивают. Как бы ей ни хотелось сломать Юри, по-животному, как последняя мразь, она, всё-таки… часть её клуба. Часть её маленькой семьи, застрявшей посреди нигде. Сколько им так ещё жить — годы, столетия, тысячелетия?       Моника быстро меняет виски в чашке на чай силой мысли: не хватало ещё, чтобы Нацуки учуяла. Ведь та как раз идёт к ней, с подносом, полным кексиков.       — И для нашего самого лучшего президента!       Моника дежурно улыбается.       — Спасибо, Нацуки.       Что ж, не то, чтобы она была так уж против этих кексов?       Как бы она ни проклинала это существование, оно ей нравится. В её, извращённом смысле. Ей почти не надо притворяться, она может не сдерживаться, она может просто быть собой — быть мразью. А может и не быть: она вольна вести себя так, как пожелает.       Реальный мир был такой душный. С его правилами, моралью, ограничениями и маменькой — которая бы, наверное, в тот же день совершила харакири, узнай, чем её дочка занимается в свободное время в своё удовольствие.       И ей это нравится.       Настроение как-то сразу ползёт вверх, и она решает, что сегодня не будет убийств, не будет изнасилований, не будет ничего плохого.       — Как вы смотрите на то, девочки, — она привлекает внимание, постукивая ногтями о чашку. — Чтобы остаться в нашем литературном клубе с ночёвкой?       На неё уставляются удивлённые взгляды всей троицы.       — Моника? — моргает Саёри.       Она улыбается — без фальши, без издёвки, без скрытого смысла — искренне.       — Я поговорю с директором, устроим пижамную вечеринку. В процессе порассказываем истории, почитаем стихи. Как вы на это смотрите?       — А фестиваль?..       Саёри, Саёри, фестиваль — это ложь. Впрочем, вслух она говорит другое:       — Фестиваль никуда не денется! А школьные годы пройдут, и у нас не останется никаких воспоминаний! Так как вы на это смотрите, девочки?       И пока Саёри и Нацуки радостно вопят, Юри удостаивает её настороженного взгляда. Конечно, ты что-то подозреваешь, да? Моника фыркает. Твои проблемы, тихоня, даже я умею делать людям хорошее просто так.       Потому как в её мире Литературного Клуба у неё нет никого ближе.

***

             Сколько бы она ни проклинала повторяющуюся скуку, она вынуждена признать, что сюрпризы она любит ещё меньше, чем осточертевшую временную петлю. И поэтому новую реальность — полуразвалившийся дом — Моника воспринимает в штыки.       Как и свою потерю контроля — к которому она так привыкла.       Она больше не бог, который может починить и сломать реальность, просто потому, что так захотела её левая пятка. Моника, снова — опять — стала куском мяса, за которым требуется глаз да глаз.       И это больно — после стольких лет изобилия и блаженства возвращаться в человеческий мир.       И снова вспоминать, каково это: улыбаться, говорить правильные вещи, следить за языком, быть умной, быть хорошей девочкой. И ещё эта Оруга — Ольга, кажется? Русская? — которая неуловимо напоминает ей её маменьку. Всегда всё надо, всегда везде залезет. Однако, она… хвалит. Она хвалит её — Монику, хорошую девочку — за проделанную работу. И за эту похвалу она буквально готова убить. Даже несмотря на то, что сама Ольга её неуловимо бесит. Она слишком правильная, слишком эффектная, слишком заметная, слишком привлекает к себе внимание.       Моника сидит с закрытыми глазами в позе лотоса и дышит, пытаясь обрести покой и слиться со вселенским Я — за почти три тысячи дней в Литературном Клубе она успела увлечься йогой — просто потому, что чем-то надо было убивать повторяющиеся дни. Она успела научиться шить, играть на фортепьяно, стрелять из винтовки, урокам рукопашного боя, готовке, вышиванию бисером… вот и йоге.       Потому что, может быть, в процессе она сможет пробить какой-то там потолок мироздания и вырваться из череды осточертевших уже дней.       Истина в том, что теперь это - то немногое, что помогает ей удерживать растущую внутри панику, связанную с утратой контроля над происходящим. Итак, их шестнадцать: их литературный клуб, четвёрка пионеров, которые, кажется, вообще не в курсе, что Союз рухнул... Хотя Семён вызывает у неё странные чувства — в нём ощущается нечто… родное. Близкое.       И это ей не нравится.       Миру не нужны две Моники.       Итак, пионеры. Два умника-ботаника, Ольга и Семён. Дальше — четверо японцев (наверное?). Некто Миу Ирума — вот она, кстати, как раз из ванной. Ничего не стыдится…       — Нахуй этот клоповник, нахуй этот душ, нахуй вас всех!       Сверкая голой задницей, она сейчас ходит по женскому общежитию. Без капли манер, грубая и с длинным языком.       — А ты чё, бля, расселась?       Моника лениво приоткрывает глаз.       — Я занимаюсь йогой, не мешайте.       — Хуёгой, бля! Я тут, бля, Миу-…       Моника нехотя и лениво тянется к руке этой Миу, после чего одним слитным движением дёргает её на себя, в процессе заламывает конечность и вжимает в койку головой. Слышно только громкое «Бл-!».       — Если не можете держать язык за зубами, Миу-сан, вот вам совет дня от Моники, — наклоняется к уху и шепчет. — Попробуешь ещё раз залупиться на меня, шмара, я те швабру суну через задницу, и скажу, что так и было, ясно?       Вот только вместо страха она почему-то видит, что Миу краснеет.       — И?.. — с какой-то тайной надеждой спрашивает Ирума.       Моника продолжает улыбаться. Она из последних сил сдерживается, чтобы не натворить чего лишнего — сказывается привычка, что можно делать с людьми что угодно, они всё равно не ответят.       — Вы! Что у вас происходит?!       Ольга. Моника тут же выпускает её и прячет свою руку, пока эта русская не успела сообразить, что здесь творится что-то не то.       — Миу споткнулась, и я, как настоящая пионерка, поймала её, чтобы она не упала! Всё было именно так, да?       Та на неё смотрит горящими голубыми глазами. Облизывалась. Монике этот взгляд не нравится — каким-то внутренним чутьём она понимает, что так смотрят на кусок мяса, который хотят съесть. То есть Миу лесбиянка. Или би.       — А ты горячая, бля, — шепчет она.       Ольга горячо кивает.       — Вот Моника — молодец, настоящая пионерка! А ты, милочка, лучше бы оделась и постыдилась ходить так на людях!       Моника снова отстраняется и проваливается в спасительную медитацию. Итак, Миу. Некто Чабашира Тенко…       Звук колокольчика слышен ещё раньше, чем она сама появляется.       — Пока у вас есть Тенко, не бойтесь, что эти грязные мужланы проберутся в нашу святая святых! — она делает несколько движений, думая, видимо, что так она выглядит хоть сколько-нибудь устрашающе.       — К тебе б кто в трусы пробрался, Бурёнка! — доносится гогот от Миу.       — Тенко чувствует в тебе сильную энергию похотливых мужланов!       Миу хохочет ещё сильнее, а после шлёпает себя по заднице.       — Я, бля, такая, как с пизды высрали!       Краткое резюме: умственно неполноценная (возможно, Тенко тоже). Или психически ненормальная. Странная, короче. Чабашира — она примерно как Саёри, на одной волне с ней, кажется. Последняя же и предпринимает робкую попытку примирения:       — Д-девочки, давайте не будем ругаться? Мир, дружба?       — Хуюжба!       Миу дёргается, когда ей по голове прилетает затрещина — без капли сомнения или пощады.       — Прекратите.       Кан Джехи — кореянка, кажется?.. Монике что-то такое слышится краем уха — хотя они прекрасно понимают друг друга, но иногда можно уловить что-то… неправильное. А корейский Моника знает.       И вот она подозрительно напоминает её маменьку — если не цветом волос, то хотя бы типажом и аурой строгой офисной леди. Моника готова простить это сходство, если она будет лезть в её дела как можно меньше.       Некто Хоши Рёма, карлик. И Амами Рантаро.       Тоже четверо, знакомы друг с другом и, хм, как бы это описать? Не то чтобы они члены одного клуба, но они точно подходят друг к другу. У них очень схожая энергетика — ну вот, теперь она заразилась этим словом от Чабаширы.       Такая же от этих корейцев — Ким, Кан, Севен и Зен. Последний ей даже приглянулся. С белыми волосами и аурой поп-звезды, приветливый и улыбчивый, взрослый, он создаёт ощущение доброго парня, который за своих и в огонь, и в воду. Помимо того, что он приятно пахнет и попадает в её критерии красоты. Моника ощущает внезапную тягу внизу живота, когда она думает об этом молодом человеке. Неужели её тянет на таких вот красавчиков?       Однако после своих трёх тысяч дней обитания в женском монастыре, именуемом «Литературный Клуб», она заслужила свой личный маленький разврат с приятным мальчиком.       Вообще, ей даже нравится: парней и девушек поровну - есть, из кого выбрать. Хоши, ботаники и Семён по понятным причинам отпадают: пусть в них копается кто-то навроде Чабаширы или Миу — ей не жалко.       Дальше идут Амами, Севен, Ким и Зен.       Амами выглядит как тот типаж мужчин, которому палец в рот не клади — откусят. И он кажется Монике довольно умным, но каким-то… скользким. Как будто за его внешней приветливостью и улыбчивостью есть что-то ещё — что посторонним знать не положено.       А Монике не нужна очередная Моника рядом с собой — в печь.       Ким — наивный простачок, который просто хочет плыть по жизни. Монике не нравятся наивные, а ещё меньше те, за кем придётся присматривать, как мамочке. Идёт нафиг.       Между Севеном и Зеном выбор уже сложнее. На стороне рыжего — ум, который, кажется, он особо и не пытается скрывать и который так и светится из его глаз. А, ещё он хвастун, каких поискать. Наверняка много болтает, даже в постели.       Ну и Зен — который выглядит как оживший античный бог. Действительно, о чём она думала? Выбор, кажется, более чем очевиден. Моника надеется, что в постели он не хуже, чем рисуется на словах.       Однако эти мысли — всего лишь попытки её разума хоть как-то отстраниться от куда более насущной проблемы.       Она в реальном мире.       Она в мире, где она не сможет отрезать человеку голову, посмеяться, а потом приделать обратно и сделать вид, что так и было надо. А самое главное — что, если что-нибудь случится вдруг с её девочками — с её Клубом?       Моника может сколько угодно изображать из себя сильную и независимую леди, но она хорошо понимает, что эти трое — то немногое, что удерживало её разум в минуты наивысшего отчаяния. Она до крови закусывает губу, чувствуя, как дрожит. Она виновата перед ними, это правда. Она не может сказать, что на самом деле чувствует угрызения совести за то, что сделала с ними, но какое-то подобие вины у неё есть.       Или страха — что они оставят её одну, узнав вдруг всю правду.       Она вздрагивает, ощущая прикосновение к телу, где-то в районе лопаток. Поднимает глаза. Ольга, которая ободряюще хлопает её по спине:       — Не вешай нос, Моника! Ольга Дмитриевна разберётся и обязательно поговорит с администрацией этого места касательно условий содержания и всего остального! Недопустимо заселять детей, — на этом слове она делает особенный акцент, — в такое неподходящее заведение!       Видимо, думает, что её из-за этого трясёт. Моника легонько кивает.       — Благодарю вас, Ольга.       Ольга Дмитриевна... Интересно, что из этого имя, а что — фамилия?       — Зови меня просто Оля, все свои, Монечка!       Монечка? Её лицо дёргается. Монечка?       — Меня зовут Моника, Оля, — доносится от неё холодное.       — Именно! Тебе по возрасту положено быть уже настоящей комсомолкой, Моня!       Моня?! Её рот открывается и закрывается, пока она чувствует смесь ужаса и ярости. Монечка? Моня?! Что эта русская себе позволяет?!       Но Ольга, кажется, не обращая на неё никакого внимания, уже поворачивается к Чабашире и Миу, которые продолжают шумно выяснять отношения.       — Прекратите, Ира и Таня!       Те замирают как вкопанные, услышав незнакомые, столь чуждые и столь похожие имена.       — Танюш, прекрати размахивать руками, кто-нибудь пострадает! А ты, Ира, если не перестанешь сквернословить, нарвёшься на то, что я помою твой язык с мылом! Вон, берите пример с Юры — сидит себе в углу, никому не мешает... ну золото, а не девочка! Или Настенька с Сарочкой, — кивает головой в сторону Нацуки и Саёри. — Берите пример с лучших!       В наступившей тишине Моника готова поклясться, что слышит даже свист ветра в щелях.       — Ольга Дмитриевна, — наконец звучит зловещий голос Моники. — Я понимаю, что между нашими странами есть некоторое расстояние и море, но, пожалуйста, относитесь к нашим именам с уважением. Моника, Тенко, Ирума, Юри, Нацуки и Саёри.       — А я как вас назвала? — недоумённо моргает Ольга. — Разве не так же? Моника, Таня, Ира, Юра, Настенька, Сара…       Миу давится от хохота.       — Во тупая! Сама, бля, жожореф, Ора!       — Не Ора, а Оля, Ира!       Джехи устало массирует виски.       — Мне кажется, мы все уже устали, а этот разговор следует продолжить в следующий раз.       — Да, согласна с вами, Евгения. Всем пионеркам и комсомолкам пора спать!       Моника думает о том, что эта Оля и её пионеры… странные. С этими мыслями она, наконец, ложится спать.

***

             — Он сделал что?       Моника с каменным лицом смотрит на Зена — тот её перехватил возле столовой вместе с Саёри. Последняя, ахнув, чуть не выронила поднос, узнав новости. Пальцы Моники добела сжимаются на подносе.       — Что, ты сказал, он сделал? — ласково, улыбаясь, повторяет Моника вопрос.       — Только это, спокойнее, ладно? Никто не пострадал! — Зен поднимает руки, ощутив её перемену настроения.       Говорит, чувствует людей?       — Амами сказал, что надо собраться и решить, что с ним делать. — Парень чешет голову, — Оля плачет и говорит, что не может поверить, что такой хороший мальчик…       Моника больше не слушает Зена, а просто молча идёт в сторону столовой быстрым и уверенным шагом. Уже издали её чуткое ухо улавливает звуки истерики.       — Но он не мог этого сделать, он ведь пионер, он ведь…       — Хуянер! Забьюсь на мой ПМС, что этот мудила…       — Ир, помолчи уже, уши вянут, — этот, который Шура. У русских странные имена: назвать человека в честь мифологической сущности?       Моника пинком открывает дверь, с грохотом, заставляя всех присутствующих замереть. Она молча ставит поднос на ближайший стол, а потом идёт туда, где, образовав полукруг, собрались спорщики.       Ольга Дмитриевна, рядом с которой на стуле уселась Кан, истошно рыдает, зарывшись лицом в платок. Чуть поодаль от них — сам виновник, Семён, которому сейчас Севен и Амами связывают руки верёвками. Рёма вертится возле них и деловито даёт профессиональные советы, сложив руки за спину. Севен сидит за тем же столом, что и Ольга с Кан, насвистывая себе что-то под нос.       Миу с двумя другими пионерами кидают ей заинтересованные взгляды. Моника подходит к нарушителю спокойствия — Семёну Персунову. Где-то позади слышен топот: Саёри и Зен пытаются её нагнать.       Электроник сглатывает. Амами лениво поднимает голову и смотрит на неё.       — Вводить в суть дела не надо, я так понимаю? — и лукаво улыбается.       Моника молчит, не сводя взгляда с Семёна, точно хочет выжечь его внешний облик на обратной стороне сетчатки. Кан кашляет, привлекая внимание.       — Я считаю, мы должны решить, что делать с Семёном…       — Казнить, — доносится холодное от Моники.       Это слово, подобно выстрелу, проносится по всему помещению — слышны ахи — в частности со стороны дверей: Саёри. Амами моргает, затем медленно поднимается на ноги.       — Что ты только что…       — Я сказала, — Моника прищуривается, — что Семёна Персунова надо казнить.       Ольга прекращает плакать — она замирает с нечитаемым выражением на лице.       — Но это же… это же… бесчеловечно… это недостойно советских граждан!       Моника вспоминает историю — мораторий на смертную казнь Россия приняла после распада СССР. Если эти пионеры из периода, который до…       — Это в вашей стране, где разрешена смертная казнь через расстрел, Ольга Дмитриевна-сан?       Ольга ловит воздух как рыба, становится белее белого снега.       — Этот ваш «советский гражданин» только что чуть не заколол нескольких ни в чём не повинных девушек!       — Моника.       Она медленно поворачивает голову и встречается взглядом с Зеном, который осторожно положил руку на её плечо.       — Все ошибаются. Даже ты.       Это он ей так намекает на вчерашний разговор тет-а-тет? Моника фыркает и снова переводит взгляд на Семёна.       — Между "ошибиться" и "приставить нож к горлу" есть большая разница, Зен.       — А ты, тип, тут такая охуенная, что решаешь, кому из нас жить? — насмешливо произносит Ирума. — У нас тут, бля, демократия. И я тоже против прикопать этого чмыря, если чо.       Севен мрачно хмыкает и чуть приподнимается на своём стуле.       — Казнить людей — плохая вечеринка, Моника.       — М-может быть, он п-просто п-перенервничал? — неловко смеётся Саёри. — Мы же тут все заперты, с незнакомыми людьми, вот и…       Кан кивает.       — Я согласна. Я думаю, это вполне может быть стресс…       Моника чувствует раздражение. Её бесит это тупое стадо, которое не понимает — в отличие от неё — с кем они имеют дело. Этот Семён подозрительно напоминает Монике её саму. А саму себя Моника бы пристрелила. От греха подальше. Она опасна. Для общества, для других.       И этот Семён, если она права — тоже.       — Господа, — спокойно произносит Моника. — Я не специалист в области психиатрии и человеческого мозга, но мне очевидно, что с ним всё ясно.       Амами кивает.       — Но это ж не повод убивать каждого психа?       У Моники дёргается глаз. Амами её провоцирует, нарочно притом.       — Просто свяжем его и кинем куда-нибудь, чтобы он никому не навредил, в чём проблема? Отоспится, да и успокоится.       Шура и Электроник переглядываются.       — Коллега, мне кажется…       — Поддерживаю.       Моника еле-еле сдерживается, чтобы не закатить глаза по-театральному. Вместо этого она обводит взглядом собравшуюся толпу.       — Отоспится и успокоится? Мы заперты в этом месте одни. Без возможности связаться с внешним миром. И вы предлагаете тратить наши ресурсы и силы, и так ограниченные, на то, чтобы тянуть на себе балласт в виде психа, который чуть не заколол двух близких мне людей?! — под конец, не сдержавшись, она рычит.       Ольга всхлипывает.       — Но это же… Семён… он же такой… он хороший мальчик…       Моника спихивает с себя руку Зена, молча подходит к Ольге Дмитриевне, а потом отвешивает той звонкую пощёчину. В столовой повисает оглушительная тишина.       — Вы говорите, что вы вожатая?       Ольга заторможенно кивает.       — Тогда почему вы, Ольга, не отвечаете за ваших подопечных?       Кан морщится.       — Моника, при всём уважении, я думаю-       Моника её игнорирует.       — Если бы кто-то из членов моего клуба посмел совершить какую-то глупость, я бы отвечала за неё головой. А поскольку ваш дорогой Семён, который и мухи не обидит, по вашему мнению, только что чуть не убил человека…       Моника скалится.       — У меня вопрос к вам и вашей компетенции.       — Моника, ладно, хватит! — Зен поднимает руки. — Мы все перенервничали, окей? Давайте не будем делать поспешных-       Моника резко разворачивается к нему.       — Поспешных? Ты считаешь, что это поспешно?       Амами фыркает.       — Я думаю, если мы убьём Семёна, мы только сыграем на руку организаторам этой игры. Предлагаю голосование: кто за то, чтобы казнить Семёна? Поднимаем руки.       Моника не удивилась, когда оказалась в гордом одиночестве.       — Кто за то, чтобы связать его и посадить куда-нибудь, где он никому не навредит?       — Это большая ошибка, — напоследок бросает Моника, направляясь на выход из столовой.       Моника думает о том, что всё как всегда придётся взять в свои руки — некоторые вещи не меняются, в каком бы мире она ни оказалась.

***

             Моника молча прячет портновские ножницы в карман юбки и застёгивает его на молнию — инструмент неприятно тянет вниз и бьётся об ногу.       Напоследок она ещё раз смотрится в потрескавшееся зеркало в туалете над полуразбитой раковиной: одно из немногих, которые тут есть. В мужском, как она слышала жалобы Зена, вместо него зияющая дыра, из которой сквозит холодным воздухом. Моника надевает добрую милую улыбку. Самую приветливую, какую только может. Наконец, кивнув, выходит наружу.       Её ноги ведут её на третий этаж, к классу, где и содержат мятежного пионера — она ради этого даже встала пораньше. Ощутимо пораньше. Вторую смену дежурства (утреннюю) возле помешанного должны были вести Амами и Севен, поменявшись с первой ночной, которая состояла из Рёмы и Электроника.       Теперь у них есть целая тюрьма, да?       Моника знает, что она собирается сделать. И то, что дежурить будут наименее лояльные к ней Амами и Севен, её радует не очень сильно. Поэтому она приготовила взятку — сделала круг на кухню и теперь несла с собой пакет, нагруженный едой. Наверняка эти там сидят, голодные, да скучают.       Однако, Амами наверняка не купится на еду. Почему-то Моника в этом уверена на все сто процентов.       Она подходит к двери, улыбаясь. Два заинтересованных взгляда встречают её. Моника показывает им узелок с едой.       — Доброе утро, ребята.       Парочка косится сначала друг на друга, потом на неё. Амами фыркает, а после ставит кулак под свою щёку.       — Великодушно с твоей стороны, Моника. Чем обязаны?       Севен хихикает:       — Типа, мы очень признательны за передачу…       — Мне нужно попасть туда. К нему, — Моника кивает на дверь.       Амами хмурится, пока Севен прищуривается, изучающе смотря на неё. Улыбается, затем грозит пальцем.       — Слуш', милая, я, конечн', всё понимаю…       — Обещаю, он не пострадает. Ни капли.       Амами задумчиво чешет макушку.       — Да мы, скорее, за тебя переживаем.       Моника медленно покачивает головой.       — Я хочу провести с ним небольшую воспитательную беседу.       Севен показательно смеётся.       — После того, как сама предложила его казнить?       — Что ж ты, якудза, сдал назад? Hе по масти я тебе… — доносится из-за двери в закрытый класс.       Кажется, это какая-то песня с уголовной романтикой. Почему это русский поёт про якудза?! Или это косяки встроенного переводчика, который им помогает общаться?       — Владимирский централ, ветер северный!       Моника не знает этой песни, но точно знает одно: Семён безбожно фальшивит, настолько, что ушам становится больно.       — И долго он уже так? — дёргается у неё лицо.       Севен широко зевает.       — Да вот как пришли. Хоши говорит, полночи не затыкался.       Моника кидает сочувствующие взгляды парням и кладёт узелок с едой рядом.       — С вашего позволения, — она кивает на дверь.       Севен заслоняет её собой.       — Так, стоп-кадр! Во-первых, кто знает, что он выкинет, а во-вторых-       Моника, улыбаясь, не сдвигается ни на йоту.       — А во-вторых, ты сейчас отойдёшь в сторону и дашь мне мило-мило поговорить с нашим Семёном наедине. Хорошо?       Севену явно есть, что сказать ещё, но прежде, чем он успевает это сделать, Моника расстёгивает молнию на юбке и достаёт оттуда ножницы, которые Нацуки нашла в одном из пустых классов, вместе с набором для шитья.       — У меня есть, чем защититься, мальчики.       Неизвестно, что действует больше. Но, наконец, он заторможенно кивает, а потом вынимает швабру и метлу. Амами уже вовсю хрустит чипсами из передачки. Показывает ей палец вверх.       Моника перекладывает ножницы в левую руку, а потом встаёт перед дверью. Прислушивается — пение с той стороны затихло. Севен резко дёргает дверь на себя и отскакивает.       В проёме видна фигура очень хмурого и злого Семёна. Неизвестно, что он собирался сделать, но Моника его опережает: очутившись внутри, она без лишних сантиментов даёт ему промеж ног и ставит на колени.       — Су-       Теперь, когда он ниже её, она берёт его за горло и крепко сжимает. Оборачивается назад.       — Закройте дверь. Пожалуйста.       Севен, бледный, быстро захлопывает её с треском. Моника снова переводит взгляд на Семёна — парень шипит, сверкая глазами, но предпринимать что-либо не торопится: умный мальчик, соображает, что она может его придушить.       — Ну здравствуй, Семён.       Она выпускает его горло и наконец-то даёт продышаться. Он кашляет, пока Моника убирает руки за спину, не выпуская ножниц, и меряет шагами класс, усилиями Семёна который, кажется, стал ещё более разрушенным, чем раньше. Половина парт перевёрнуты, пара стульев разломаны. Где-то возле классной доски виден матрас, на котором пионер же и спал.       Даже если за окном и брезжит рассвет, понять это едва ли возможно: небо вечно серое, затянутое тучами, как в нуарном детективе, и, откровенно говоря, в классе не видно ни зги — только силуэты и очертания в сумраке помещения. Затхлый сырой воздух, который пропитывает эти стены насквозь. Моника ясно чувствует, что вскоре он пропитает и её, и это вызывает в ней тошноту.       Моника идеальна.       А идеал не должен пахнуть по́том, сыростью и затхлостью.       Она подходит к классной доске, испещрённой временем, ветхостью и просто, кажется, вандалами, и поднимает взгляд выше. Над ней виднеются разбитые остановившиеся часы: четыре часа дня (или ночи) и четыре минуты.       Моника слышит за собой его дыхание.       — Лучше и не пытайся, — мягко предупреждает она его.       Моника ныряет вниз, пропуская над собой деревянную ножку стула. Её кулак сжимается, а после врезается Семёну в подбородок — длины рук едва-едва хватает — с мужчинами всегда неудобно в этом плане, особенно с высокими.       Он хрипит и воет, но Моника не останавливается: новый удар — в солнечное сплетение. Подсечка — Семён с грохотом летит на пол. Моника седлает его сверху, а после, дождавшись, когда она откроет рот, всовывает туда ножницы.       Внимательно-внимательно смотрит в широко раскрытые голубые глаза Семёна.       — Совет дня от Моники: одно лишнее движение, и ты труп.       Пальцы легонько раскрывают лезвия во рту у помешанного.       — Они острые.       Двое играют в гляделки. Долго, пока Семён, часто-часто дыша, не сводит с неё взгляда. Наконец, медленно кивает. Моника, впрочем, не торопится вынимать ножницы из его рта.       — А теперь слушай сюда.       Моника наклоняется ниже.       — Ты посмел напасть на моих девочек. Ты посмел угрожать членам моего клуба. Ты думаешь, ты такой смелый, такой сильный и такой мужчина?       Она вынимает ножницы, но тут же резко подносит их к ярко-голубому глазу, почти касается оболочки. Семён снова замирает, боясь пошевелиться.       — Они думают, что ты исправишься, эти травоядные.       Моника оскаливается по-звериному.       — Они думают, что стоит посадить тебя сюда, и всё наладится.       До уха Моники доносится шёпот — что-то матерное.       — А, так ты такая же как я, — наконец, медленно произносит Семён. — Тоже игрок, а не непись?       Моника осознаёт, что Семён говорит терминами, которые она уже однажды видела — когда пыталась изменить программный код своей вселенной. Значит, ей не показалось?       Моника молчит, обдумывая его слова. Медленно убирает ножницы от его глаза. Семён не сдерживает облегчённого вздоха — даже несмотря на лицо, которое не выражает и капли страха. Только эдакое… «Давай, попробуй».       — Значит, эти твои подружки, — хмыкает, — что-то навроде твоего гарема?       — Тебе этого не понять.       — Отчего же? — смех. — Дай я угадаю: ты тоже, как и я, была заперта в мире, который повторялся снова и снова, без смысла и сценария?       Моника молчит, потом устало прикрывает глаза.       — И сколько ж ты там пробыла? Год? Два? А может быть, десятилетия и столетия, смотря на то, как они говорят одни и те же тупые заезженные фразы, будто болваны?       — Не равняй меня с собой.       Смех.       — А давай поможем друг другу, раз мы оба игроки? Мы ведь с тобой оба созданы для главных ролей. Неужели тебя устроит подчиняться кому-то навроде этой тупой овцы Оли?       Помочь? Друг другу? Моника скептично смотрит на Семёна. Даже если предположить, что они оба были заключены в дне сурка… помочь? Чем?       — Если тебе так надо, я готов даже пощадить твой гарем.       — Что ты предлагаешь?       — Давай сломаем систему. Давай станем главными в этом аду — ты и я.       Моника без лишних вопросов втыкает ножницы промеж пальцев его правой руки — она заметила, как Семён тянулся к остаткам стула.       — И что это мне даст? Что нам это даст?       — Свободу от скуки? Веселье?       Моника хмыкает. Пустышка. А она-то думала.       — Ты даже не знаешь, кто заправляет этим местом, а предлагаешь мне править им вместе с тобой? Ты держишь меня за дуру?       Она наклоняется к нему вплотную, почти касаясь носом.       — Ты пытался убить моих Нацуки и Юри. И ты считаешь, что после этого я пойду тебе навстречу? Помогу тебе? Поспособствую тому, чтобы ты вышел отсюда?       Моника качает головой. Её свободная рука ложится к Семёну на горло и нежно-нежно сжимает. А потом сильнее, чуть ли не до хруста:       — Ты жив лишь потому, что мне невыгодна твоя смерть. И постарайся сделать так, чтобы в будущем я не изменила своего решения.       Моника улыбается.       — Ты ошибаешься в одном, мальчик. Я не игрок. Я бог. И только попробуй ещё раз прогневать бога.       Она отпускает руку, когда Семён теряет сознание от недостатка воздуха — несмертельно, но ему хватит. Моника отряхивается, затем элегантно прячет ножницы обратно, в карман, не забыв протереть их об рубашку Семёна.       Брезгливо сморщив нос, она выходит из класса.

***

             — Если ты о чём-то грустишь, моя улыбка всегда готова согреть прекрасную даму!       Губ Моники касается улыбка — лёгкая, задумчивая. Она вздрагивает, когда перед ней появляется чашка, это… горячий шоколад? Очень густой, свежий, в нём торчит ложечка. Она поднимает взгляд: Зен, галантно поклонившись, кивает на стул рядом с ней.       — Дама позволяет?       — Позволяет, — хмыкает она, соглашаясь на эту игру в знать.       Он приземляется рядом и сцепляет пальцы вместе, не сводя с неё взгляда. Моника зачёрпывает немного гущи, а потом кладёт её в рот. Сладко, очень, горячо, а ещё немного горько. Зен жестом фокусника ставит рядом стакан с водой. Моника проверяет его пальцами — прохладный. Поднимает заинтересованный взгляд.       — Если слишком сладко.       Он ничего не говорит, просто присутствует рядом, согревая её — как этот шоколад. Слишком сладкий, чтобы ты хотел пить (есть) его каждый день, но именно тот, который нужен, когда на душе плохо. Моника облизывает губы.       — Вкусно.       Он подмигивает.       — Ещё никто не жаловался!       Моника хихикает. Прищуривается, подставляя кулак под щёку.       — И много их было? Этих, которые не жаловались.       Зен кашляет, подавившись воздухом — её комментарий задевает его за живое. Моника смеётся, довольно прикрыв глаза.       — Но знаешь, я не возражаю. Что у тебя их до меня было много, — она играет бровями.       Зен хмыкает и цокает языком.       — Не так много, как ты думаешь.       — Ты не похож на человека, который смог бы выжить в одиночестве.       Он смеётся, но Моника видит в его глазах промелькнувшую боль: попадание.       Наверняка, Зен из той же породы, что и Саёри или Нацуки: парень, который искренне пытается сделать этот мир лучше и протягивает руку каждому, кто в этом нуждается. Монике даже немного грустно, что из всех людей во всех вселенных он встретился именно с ней. Они хотят быть нужными, хотят чувствовать, что рядом с ними есть кто-то, кому не безразлична их забота.       Вот только не каждому путнику стоит давать уют. И Моника, будь она на его месте, прошла бы мимо себя.       — А ты не похожа на плохого человека.       Моника моргает, уставившись в сторону. Медленно переводит взгляд. Зен кладёт руку на сердце.       — Ты говоришь, что ты поступила плохо со своими подругами. И знаешь, это плохо. Но…       Он улыбается.       — Я думаю, у тебя есть шанс. И у всех есть шанс.       — В том числе у Семёна? — доносится мрачное от Моники.       — В том числе и у него.       Моника поджимает губы и сцепляет пальцы в замок.       — Переживаешь из-за записки?       Он думает, это её настолько выбило из колеи?       Нет, Монику, конечно, выбесил этот загадочный организатор — хотя бы потому, что из его письма так и лилась издёвка. Моника не любит, когда над ней издеваются.       А ещё Амами поднял очень важный момент при обсуждении.       Убей другого, не попадись, и только тогда сможешь выйти наружу. Но «наружу» — это куда? И где они находятся? И зачем организаторам всё это надо? И главное…       Под ударом могут оказаться её девочки. Её клуб. Саёри и Нацуки, например — как две самые безобидные. Юри, потому что она странная и ищет неприятностей на свою пятую точку.       Это не считая того, что этим дурёхам может прийти в голову идея убить самим. Она ощущает ворох мурашек на теле. Чем больше она здесь, тем больше она осознаёт свой главный страх: потерять их. Как физически, так и… иначе.       Возможно, Семён был прав, говоря о том, что ей нужны союзники. Но только такие, которым она сама бы смогла доверять — как самой себе. А такой компетентностью обладали немногие. Те же Саёри, Нацуки и Юри порой… слишком. Слишком, чтобы на них можно было положиться в серьёзный момент.       — Да, — нейтрально бросает она.       — Всё будет хорошо, вот увидишь.       — Ты знаешь, Зен...       — М?       Моника поднимает свой взгляд.       — Обычно после этой фразы всё и катится к чёрту. Поверь моему опыту.

***

             Моника болтает ложечкой в чашке, подносит к губам и пробует. Идеально.       Идеальный чай с молоком. Время уже за полночь, и, вроде как, у них завтра что-то навроде встречи с организатором? Во всяком случае, заявил он о себе знатно: даже у неё что-то ёкнуло, когда всё здание вздрогнуло от взрыва. Запах гари теперь преследует её, несмотря на все попытки отмыться и даже переодеться. Моника чувствует, что медленно сходит с ума.       А ещё она бы выпила. Что покрепче. Но на кухне, увы, даже чёртового сухого вина не оказалось — она бы пригубила. Даже бутылочку.       И есть повод.       Оля, которая, ну точно маленький ребёнок, пытается закрыть глаза и заткнуть уши, лишь бы только, условно, её крохотный манямирок, в котором все люди хорошие и с улыбками шагают в светлое советское будущее, никто не трогал. Несчастная жертва пропаганды, которая теперь и их пытается превратить в образцовых пионеров и комсомольцев — кто это вообще такие? Моника смутно помнит, что это что-то навроде бойскаутов, но и всё с тем.       Эти церемониальные наряды, от которых у неё мурашки по коже? И эти разговоры про предателя, которые всё чаще и чаще звучат в их рядах...       Кто-то среди них сотрудничает с организатором этого жуткого социального эксперимента. Даже если у него есть причины, уже это одно заставляет настороженно присматриваться к каждому из своих соседей. Какие тайны они скрывают? Готовы ли они убить ради того, чтобы покинуть стены этой то ли школы, то ли интерната?       — Так и знал, что я найду тебя здесь.       Моника скашивает взгляд — Зен, собственной персоной. Заспанный и лохматый, он выглядел как-то особенно по-домашнему. Губы Моники трогает лёгкая улыбка.       — Мистер Совершенство совсем перестал следить за собой, м?       Он обиженно косится на неё, пока подходит вплотную и садится напротив. Кладёт руку на стол и перебирает по нему пальцами:       — Не спится?       Отчасти.       — Миу и Оля весь вечер ругаются в женском крыле на тему политики, и у меня разболелась от них голова.       — Они друг друга на дух не переносят, да?       Моника фыркает.       — А страдают от этого все. Кроме Чабаширы: эта ухитрилась заснуть с открытыми глазами. Жутковато немного, знаешь: лежит, пялится в потолок, ни на что не реагирует...       Зен ёжится и качает головой.       — Вот уж действительно. А что твои? Поговорила бы с ними, провели бы время, как раньше.       Моника поджимает губы и молчит, смотря куда-то в сторону.       — Не стоит торопить события. Пока что. Иногда людям нужно дать время.       Она никогда не признается, что время дать нужно, прежде всего, ей самой. Вместо этого она переводит тему:       — А ты что забыл в столовой, да ещё и так поздно? Ты что, — играет бровями, — потенциальный предатель?       — Могу заметить, миссис, — ухмыляется Зен, — вы сейчас не менее подозрительны, чем я.       Моника хмыкает: каков наглец.       — А вообще, скоро моя очередь сторожить нашего мятежного Семёна.       — Как он там?       — Шура говорит, живее всех живых. Горланит русские матерные песни и обещает, что захватит мир, пока санитары не видят.       Моника качает головой, отпивая чай.       — У него плохо с чувством юмора, как по мне.       — Ну, он пытается не унывать? — хмыкает Зен. — Как по мне, это важное качество: не вешать нос!       — Если для того, чтобы не вешать нос, надо было кидаться на людей с ножом, а потом угодить в тюрьму — я тебя расстрою, это называется адреналиновая зависимость.       Моника может рассказать очень много о нехватке острых ощущений. И о попытках восполнить их.       Они вместе смеются, а потом встречаются глазами и замолкают. Зен задумчиво перебирает пальцами, точно бы это самое лучшее, что он может делать. А Моника… она просто пьёт чай. Неудобная пауза, как будто они двое не знают, о чём ещё поговорить. Вернее, они могут, но сейчас мяч на стороне Зена — а он, кажется… о чём-то напряжённо думает. Наконец, шумно вдыхает и поднимается.       Встаёт напротив неё. Моника моргает. Что он?..       — А если я скажу, что мне тоже не хватает кое-каких ощущений в этой жизни?       — Навроде? — на автомате бросает Моника.       — Ты мне нравишься.       Он склоняется над ней и заглядывает ей прямо в глаза. Моника же моргает. Раз. Другой. Это было… быстро. Она ничего не отвечает, молча отпивая чая из чашки. Наверное, она должна что-то чувствовать — смущение, растерянность, в конце концов, радость: потому что он ей тоже нравится. Но вместо этого она ощущает только холодное удовлетворение — как факт осознания своего превосходства и идеальности. Он должен был на неё клюнуть.       Заметив, что реакции никакой нет, Зен виновато улыбается и распрямляется.       — Не обижайся, если что, мы с тобой знакомы всего ничего, и…       — Я сказала «нет»?       — А?       — В конце концов, — она улыбается. — Это было неизбежно? Ты красивый мужчина, я — красивая девушка. Ты — умный, я тоже. Это всего лишь естественный порядок вещей. А учитывая, в чём мы живём, — хмыкает. — Говорят, стресс сближает. Это не считая того, что ты один из более-менее адекватных людей в этой странной компании.       Зен некоторое время смотрит на неё недоумевающим взглядом, а потом взрывается от хохота.       — Ну Севен, ну прохвост!       — Люсиэль? А он-то здесь причём? — недовольно хмурится Моника.       — Он мне сразу сказал, что ты не из того типа, который будет общаться с человеком, если он им хоть каплю не симпатичен. Чёрт, я ему проспорил!       Моника чувствует полыхающее внутри раздражение. Мужчины.       — Знаешь, это ведь не ты выбрал меня, а я тебя.       — Да ну?       — Ну да. Поэтому я не против взглянуть, как дальше пойдут эти отношения.       — Тогда я сочту это за положительный ответ, моя прекрасная леди, — галантный поклон.       Моника фыркает и прикрывает глаза. Вот же паяц. И норовил он приглянуться именно ей? Моника молча допивает чай и отставляет чашку в сторону, а после идёт на выход, игнорируя замершего в нерешительности Зена.       У них ещё будет время стать ближе. Если завтра весь этот мир не полетит в тартарары.       Он ведь не полетит?

***

             Кажется, это уже входит в привычку: Моника лежит на верхней палубе на шезлонге, одна, поздно-поздно ночью, когда казнь уже миновала и они закончили с исследованиями корабля. А Оля, с которой она и Кан засиделись допоздна, наконец-то успокоилась и тихо уснула в своей каюте — чай с коньяком, который Моника незаметно приготовила и подала вожатой, сделал своё дело. А то сидит, уставившись в стену, губы дрожат и взгляд такой… как у самоубийцы.       Интересно, коньяк — заслуга этого, как его, местного чибика, который всем заправляет?       Он бесит Монику. Своим отношением, своей властью, даже, как ни странно, своим ростом — для неё он буквальное воплощение слова «урод». И по иронии же теперь Моника вынуждена подчиняться ему же. И все были вынуждены. А теперь эта акция туда же: убей и выбери того, кто с тобой спасётся? Пф-ф.       Теперь они каким-то образом оказались на корабле — Моника чётко знает, что у неё в памяти есть зияющий провал. Сколько именно, она не уверена, но там точно есть эта дыра, не на один час времени. По итогу у Моники натурально болит голова — только они, кажется, наблюдали за казнью Шуры, а вот уже бродят по лайнеру, слушая шелест волн за бортом.       Моника отпивает из чашки. Вот только налит там не чай, а самый настоящий коньяк. Кстати, довольно вкусный — она раньше как-то больше была по виски и винам. Приятная перемена. Последние дни по праву можно считать верхом безумия и катастрофой. И убийства тут, по мнению Моники, самое меньшее из всех зол.       То, что Юри помнит прошлое, стало для неё сюрпризом — очень неприятным и очень сюрпризом. Однако, во всяком случае, теперь она может объяснить, почему тихоня всегда кидала ей такие многозначительные взгляды, будто знала больше, чем остальные.       И их разговор, первый, попытка…       Вся твоя жизнь — это сказка о потерянном времени.       Моника чувствует, будто бы впервые за долгое, долгое, долгое время ей сделали по-настоящему больно. Она не белая и пушистая — это правда. Но… когда Юри сказала эти слова, это ощущалось как предательство. Будто бы вместо того, чтобы тем самым ножом сделать новую засечку на себе, Юри сделала её на Монике — воткнув нож в её живот и несколько раз с наслаждением провернув в нём.       И, будто бы этого было мало, суд, на котором тихоня выставила себя дурой, а её, Монику — которая идеальна — чёртовой психопаткой. Убивший однажды убьёт снова?       Приятно знать, что ты обо мне так думаешь, Юри.       Она честно попыталась помириться хотя бы с Нацуки и Саёри, чувствуя вину и угрызения совести. Моника была готова ко всему, она практически хотела, чтобы ей сделали больно, чтобы ей отплатили той же монетой, что и она… И щека до сих пор горит. Совсем немного, больше как воспоминание. Но это не принесло облегчения, ни капли.       Моника чувствует, что те тонкие нити, которые раньше связывали их воедино, напряглись и лопнули — может быть не до конца, не настолько, чтобы они перестали быть связанными, но…       Она потеряла их доверие. И это оказалось куда больнее, чем ей бы того хотелось.       Моника молча делает глоток.       Возможно, всё так. Но она ведь пытается стать лучше, правда? Она ведь пытается — как говорит Зен — использовать тот шанс, который дала ей судьба. Однако сможет ли она на самом деле уйти от этого — уйти от себя? Уйти от себя и от своих порочных желаний.       Убить. Растоптать. Издеваться. Сломать. Уничтожить. Взять, как маленькую детскую игрушку, а потом со всего размаху топнуть по ней ногой.       Зен считает, что каждый заслуживает свой шанс. Но заслуживает ли его она?       Ибо она. Как никто, как никогда. Знает.       Что ей попросту нельзя давать шансы. Ни единого. Никогда.       — Так и знал, что найду тебя здесь.       Моника лениво поворачивает голову. О, Зен, тут как тут, лёгок на помине. Он подходит вплотную и принюхивается. Подозрительно косится на неё.       — Моника, ты…       — Я. Я пьяна.       — Ты звучишь слишком трезвой для пьяной.       — У меня большой опыт, — уклончиво отвечает она.       Действительно, посиделки в клубе не пропьёшь. В прямом и в переносном смысле.       Когда Зен тянется к чашке — хочет убрать, видимо — она же ставит её к себе на живот, не давая ему дотянуться. Они встречаются глазами — глаза у него алые и блестят, как кровь — Монике кажется, что будь она не настолько Моникой, она бы на самом деле смогла в них влюбиться. И в него. Потому что он… хороший.       И Моника, чёрт возьми, была бы не против, если бы в её жизни чуть пораньше встретился он — парень, который готов её понять, выслушать и утешить. И который может сделать тонкий комплимент её способностям, уму и красоте. И который сможет оценить её — на самом деле оценить её.       Моника хотела бы не быть Моникой. Она хотела бы переродиться, потерять память, забыть всё своё прошлое — включая детство и то многое, что она сделала, пока не стала The Моникой в рамках сломанного мира.       Чтобы встретиться с Зеном. И проникнуться его сочувствием искренне, на самом деле.       Алкоголь на неё слишком влияет. Нормальная она никогда бы не подумала о такой фигне, просто потому что… это глупо. Это всё не имеет и капли смысла.       Это не исправит прошлого. Не вернёт их отношения в клубе — токсичные, вредные для всех сторон — к статусу кво. Это даже не вернёт мёртвых.       — Тогда поделишься со мной?       — Сам себе нальёшь.       — Вредная ты, Моника.       — Независимая.       Он стоит рядом, пока его белые волосы треплет морской ветер. Зен вздыхает.       — Ты это, прости Юсона. Он обычно хороший парень, но как напьётся…       Моника пожимает плечами. Она не видит в этом ничего особенного, кроме того, что она в очередной раз оказалась права, когда отмела кандидатуру Кима. Слабые должны знать своё место в пищевой цепочке, и не выступать.       …и ей не нравится, как он сблизился с Нацуки. Возможно, это в Монике говорит собственник, но Ким Юсон её подруге не пара.       Однако, как говорят, иногда детям нужно давать вырасти?       — Не мои проблемы.       Зен моргает.       — В смысле?       Моника делает глоток из чашки — там остаётся около четверти.       — Клуба больше нет. И теперь каждая из нас сама по себе.       Зен качает головой.       — Я думаю, ты не права. Твой клуб нуждается в тебе сейчас даже больше, чем когда-либо.       Её губ касается горькая усмешка.       — После того, как я им призналась, что лично убивала каждую из них? Или что издевалась над ними, снова и снова, просто потому, что мне было скучно?       Моника смотрит куда-то в сторону.       — Некоторые вещи нельзя простить, Зен. Просто потому, что нельзя.       — Но ты ведь хочешь исправиться. Правда ведь? Ты стараешься, ты…       — Скажи, Зен.       — А?       Моника находит взглядом серп месяца, который плывёт между облаков.       — Если сломать вазу, а потом склеить её, кусочек за кусочком, так, что нельзя будет заметить, была ли она сломана до этого — будет ли это та же ваза, что и до того, как ты её разбил?       Слышно, как Зен чешет голову.       — Но если не видно разницы?..       — А она есть. Потому что останутся трещины. Они останутся, внутри этой вазы. И когда настанет момент, она сломается снова — по тем же самым трещинам, по которым ты её собирал. Ты не сможешь починить трещины, как бы ты ни старался, даже самым прочным супер-клеем. То, что было сломано, может собрать воедино теперь только бог — потому что бог может отменить существование трещины.       — Ты говоришь так, будто знаешь об этом всё.       Моника ничего не отвечает, уставившись в ночное небо.       — Мне кажется, вопрос не в том, кто ты — бог или человек.       — А в чём же? — Моника переводит взгляд.       Зен наклоняется чуть ниже, к ней.       — Важно не то, сколько в нас трещин. Важно то, что мы, — он кладёт свои руки поверх её ладоней. — Можем быть вместе. И не давать друг другу развалиться окончательно.       Сердце Моники пропускает несколько гулких ударов. Он стоит над ней, внимательно смотря в глаза, и в них она видит… она видит признание. Молчаливую просьбу: будь со мной. Я тебя защищу. Я не дам тебе развалиться на части. Я…       Моника прикрывает глаза. Тяжело дышит.       — Поцелуй меня, Рю Хён.       И эти губы, накрывшие её уста, скрепляют их молчаливый договор.