Мой дом (Пропущенный эпизод из Самой Длинной...)

Замедляется дыхание, бледнеют, истончаясь, пальцы, шершавые стены обнимают за плечи. Однажды они поглотят меня окончательно... Дом медленно дышит гигантскими легкими своих коридоров, выпускает на волю Изнанку. Если закрыть глаза и прижаться ухом к стене — можно услышать, как шелестят ее ветви. Подоконник подо мной исчезает, и меня тянет куда-то в глубину растрескавшейся кирпичной кладки. Я дышу вместе с Домом и уже почти вижу его глазами. Палатка Стервятника — мерцает гирляндой посреди коридора. Старый добрый Шакал распекает кого-то за включенный фонарик... Р Первый в своем кабинете — ходит из угла в угол, поглядывая то и дело на время. Бедный Ральф, он и вправду верит, что все дело в часах. По коридорам и комнатам движутся тени, сегодня мало кто спит. Дом ищет кого-то в своих коридорах... Вот он — спальный мешок, бабочка, роза и зеленые стекла очков. Даже в такой непроглядной тьме он боится снять их и показать свои глаза, единственное, что есть в нем настояще-ненапускного. За ним крадутся три крысиные тени, но он их не видит и сам себя загоняет в ловушку. Я хотела крикнуть ему "Обернись!" — если позволит Дом, то Рыжий меня услышит, хоть это будет и не крик, а всего лишь шепот. Но крикнуть я не успела, Манки зашевелилась на своей кровати, и я перестала слышать Дом, вернувшись в нашу комнату… Манки лежала, закутавшись в одеяло, и глядела прямо перед собой остекленевшими глазами. Ей было страшно — Самая Длинная всегда приводит ее в ужас. Дверь неслышно открылась и в комнату, осторожно, по-звериному крадучись, зашла Лихо. Ей тоже нелегко. Глубоко запрятанные за безразличную маску волчьи инстинкты рвут ее изнутри, чуя рядом Изнанку. Ей хочется выть и кидаться на стены, но она лишь сжимает руки, забыв про надетые (а может и специально оставленные) кастеты. Я вздохнула и спрыгнула на пол. Мелькнула мысль о Рыжем. Нет, с ним ничего страшного не случится — Дом его любит, хоть и по-своему… Надеюсь, Дом простит мне задержку и то, что я собираюсь сделать. Манки тут же освободила мне место на своей кровати, свернувшись клубком и обнимая подушку, а Лихо пристроилась рядом на полу. Я села на самый край кровати, поправила одеяло Манки и начала… Меня называют Шептуньей. Я третий год врастаю в эти стены. Мы появились здесь вместе — я, Манки и Лихо. Нашу комнату называют безликой, потому что на ней нет ни номера, ни надписей и окружающие частенько забывают о том, что она существует. Впрочем, как и о нас самих. Поначалу нас называли просто — тремя серыми мышами. Манки и Лихо окрестили после драки на лестничной площадке, когда кто-то едва не столкнул Манки с лестницы и отпустил в ее адрес пару обидностей. Задеть хотели ее, но никто не ожидал, что ответит им еще безымянная тогда девочка, безразлично смотревшая на все со стороны. Несколько покалеченных конечностей и добродушный звериный оскал обеспечили моей подруге имя того, что лучше не будить. А что до Манки, как однажды сказал о ней Шакал: гравитация и законы физики — это не ее конек, поскольку она, судя по всему, не знает об их существовании, да они ей, если подумать, и ни к чему. Кто был моим крестным, я не знаю — я получила свою кличку во сне, нашептывая покой заблудившимся детям, а наутро иначе меня уже никто не называл… Манки наконец уснула, растянувшись во весь рост. Лихо, стянув с ее кровати вторую подушку и сняв кастеты, легла прямо на полу. Они не разобрали ни одного внятного слова из того, что я нашептала, да я и сама не смогла бы с точностью сказать, что же именно им говорила. Теперь они будут спать, и — надеюсь, что до самого утра (когда бы оно ни наступило), потому что помочь им во второй раз этой ночью я уже не смогу. Я осторожно поднялась с кровати, но пол под ногами тут же предательски накренился, заставив покачнуться и упасть: далекий шум ветра в невидимых еще ветвях накатывал волнами, кто-то очень большой смотрел на меня сверху. Попытка приподняться на локтях ни к чему не привела, шум стал только сильнее — Шептать в Самую Длинную тоже небезопасно — и я сдалась, опустившись на пол. Серые щупальца Дома оплетали тело, медленно и неумолимо затягивая его в бетон. Странное чувство: словно объятья, только со всех сторон сразу. Так бывает, когда засыпаешь и тело отключается быстрее, чем мозг, ты еще можешь думать, но уже не способен пошевелиться. Внутри Дом шершавый и теплый. Объятья доводят до дрожи. И не знаешь, чего хочется больше — сбежать или навсегда остаться. Дом никогда не пугал меня сильнее, чем нужно, чтобы показать, что он меня любит. Как и многих других, которым он подарил себя почти без остатка. Он добрый, веселый, жестокий и злой. Любого из нас он либо принимает, либо отталкивает, но ни к кому не остается равнодушным. В этом он намного лучше людей… В этом году у нас выпуск — причина тихой массовой истерии. Но Дом всегда будет с нами — знакомыми словами и рисунками на истрескавшихся стенах наших душ — таких же, как у него. Мы унесем его с собой. Если бы я могла дождаться выпуска, я бы забрала с собой один кирпичик — один единственный, больше не надо — чтобы вставить его в стену своего будущего жилья и день за днем наблюдать, как сквозь чужие стены проступают его очертания. Но я не покину Дом никогда. Он не позволит мне уйти, и за это я, пожалуй, люблю его больше всего… Мысль ускользает, как и очертания плоти. Меня уже почти что нет. Мы слушаем крики, шаги и шепоты ночи. Кровь, поцелуи и заколдованные стрелки часов. Самая Длинная никогда не проходит для обитателей Дома даром. Я третий год врастаю в его стены. Однажды я из них не вернусь.