Нордскол. Хребты Безумия

Начну я свой рассказ с того, что выбрал такое название не случайно. Каждый, кто был тогда в Нордсколе знает, насколько то место сводит с ума. Снег, морозный ветер, уносящиеся в темную даль горы — такое описание подходит Дун Морогу, где мне пришлось оказаться всего пару раз, но здесь пейзаж сдабривался тяжелыми тучами, молниями и нависшим злом, способное появиться буквально из ниоткуда. Там, в Нордсколе, каждый дрался не только с нежитью и отвратительными созданиями, но и с давящей атмосферой неописуемого ужаса, уныния и давления. Этот рассказ я пишу для любого желающего, кто хочет узнать, что же было в Нордсколе. Как проходила эта война на завершающем этапе, и, наконец, что же видел и чувствовал лично я — Эйрилил Лайтсоул. Я опущу предысторию, дабы не нагромождать и без того большой текст ненужными вещами. Однако позволю себе сделать вступление, чтобы читателю стали ясны мои мотивы отправки в Нордскол и вступление в орден Серебряного Авангарда. История, которую я хочу поведать, не так блистательна и наполнена бытовыми вещами, кои я опущу, чтобы не навевать скуку, обобща простыми словами. В Серебряный Рассвет я попал уже в далеко осознанном возрасте. Даже по меркам квельдорея я был давно взрослым, а потому подошел к своему решению ответственно. Вступил я туда в середине двадцать пятого года, а покинул — не по своей воле — в конце двадцать шестого. В одной из вылазок мой отряд попал в засаду, и в этом бою я получил травму головы. Чудо, не иначе, что я остался жив, а очнулся уже на корабле, шедший из Южнобережья в Штормград. Добрая репутация во время службы в ордене помогла мне, так что я отлеживался в лазарете стольного града людей, пока мне не стало лучше (а это добрых несколько месяцев). Я считаю, что именно повреждение головы стало причиной моей забывчивости. Дни в лазарете были не из лучших. Нет, я не могу укорить лекарей, служек или священнослужителей, помогающим нам. Попросту это оказалось то время, когда мне пришлось бороться со своими мыслями. Однажды я понял, что должен закончить начатую службу так или иначе, а потому, чуть мне стало лучше, я собрал вытащенные со мной (а скорее всего на мне) экипировку, порадовался, что уцелела медаль Серебряного Рассвета, взял пожитки и отправился на вербовочный пункт. Стоит отметить, что по долгу службы я сам часто отправлялся в Штормград и принимал новобранцев. Я общался с каждым, кто вступал в орден, и лично принимал решения. Теперь же мне суждено было оказаться по другую сторону. Теперь иным людям пришлось слушать меня, а затем принимать решения. Иронично? Как только я убедился, что со мной всё в порядке — в том смысле, что я получил бумаги, и мог отправляться на фронт — мне выделили немного теплых вещей, а затем билет на корабль. Это была середина двадцать седьмого года.