Дофамин

      В аптеке пахнет хлоркой, лекарствами, мятной жвачкой и бабушками, которые были тут около двух минут назад. Запах старости и хозяйственного мыла особенно сильно ощущается от протертого до дыр диванчика из кожзама.              «Двое, нет, трое» — Жан скользит взглядом по пустым кассам, за окном было уже темно и лило как из ведра, естественно, никто не хотел лишний раз высовываться из теплых квартир. — «Три. Три женщины были здесь. Две дряхлые бабушки и одна — много моложе».              (Не сиделка, слишком дорогие духи) — ноздри щекочет аромат сандала и цитрусов. — (Дочь. Да, дочь. Ухоженная, со сложной укладкой и косметикой из помпезных бутиков).              [Мать наверняка тоже была такой, до тех пор, пока ее не объяла деменция, и теперь максимум старухи с винирами — бесконечно просить есть и испражняться под себя].              Викмар морщится, картинка складывается перед глазами и проматывается в обратном порядке: дочь и мать, такие похожие, даже через годы, мягкий шелест колес, всегда смазанных, скрипучий голос, невнятные звуки. Печальная улыбка. Она подвозит ее к такой же, но в лучшем состоянии, еще способной мыслить. Смотрит просящее, и незнакомка выдавливает приветливую улыбку ребенку в сморщенном теле, перехваченном поперек кожаными ремнями.              Жан может представить, каково это, беспомощно смотреть, как угасает человек, которого любишь.              Не хочет.              «Сука, тебя палят».              Жан шаркает пяткой по полу, но вовремя одергивает себя от резких движений. Переводит взгляд холодных глаз на ровную серую гладь заляпанных грязью и детскими ладонями окон. Уборщик солиец, еще совсем мальчишка, с интересом пялится на мужчину, чавкая самодельным бетелем.              (Он надергал листьев и ягод прямо из парка, на сладости нет — и не будет — денег.)              [Скорее всего, они тут вместе с матерью или отцом, всяко лучше, чем сидеть в прокуренной комнате общаги для эмигрантов и проникаться прелестями взрослой жизни].              Викмар делает глубокий вдох, стараясь не цепляться за информацию, которой полнится воздух, и оборачивается к мальчику.              Тот не боится, смотрит с беззлобным любопытством.              Чавк. Чавк. В тишине аптеки даже стук собственного сердца кажется лишним, а от такого в горле ворочалось что-то среднее между вселенским отвращением и истерикой.              «Используй свой ебучий авторитет и заставь его прекратить, должна же быть какая-то практическая польза от прожитых годов кроме того, что всем на свете становится на тебя насрать».              [Ты драматизируешь, сигареты и выпивку продают взрослым куда охотнее].              Чав-чав.              «Ну да, как я мог об этом забыть. А еще наркотики. Одна круглая желтая пилюля от всех бед, которые несет с собой жизнь, разве не прекрасно?»              (Это не выход.)              «Зависит от точки зрения».              (Она всегда одна, — из морга).              — Ты странный, — вклинивается в мысли солиец, уложив пальцы на укороченную швабру, словно на рукоятку меча, темные глаза уже смотрят с какой-то *взрослой* усталостью, и от этого становится откровенно не по себе. — Торчок? Глаза, как у кошки, бешеные, и грудь ходуном ходит.              [Прекрасно, ты эволюционировал из унылого архивного червя в наркомана, далеко пойдете, мсье Викмар].              — Нет, — слово перемалывается скрипом зубов. — Не употребляю, — уже спокойнее, еще не хватало срываться на детях, как последнему психу.              — А чего такой? Болит что? — взгляд-то может и взрослый и мудрость какая-никакая житейская есть, но наивность — святая, детская.              — Можно и так сказать, — смешок. — А зачем, по-твоему, люди в аптеки ходят? — скалится, мальчишке не страшно.              — Чтобы счастливыми быть, — какой странный ответ. — Когда тело работает как надо, — он переступает с ноги на ногу, затем поднимает руки и накрывает ими лицо, — Это счастье.              До Жана доходит аналогия. Старики на негнущихся ногах, копирайтеры в толстых очках из соседнего офиса и бесконечный, разношерстный человеческий поток, который проходит через эти двери.              — Резонно, — он кивает. — И счастье, по-твоему, это когда тело работает как надо?              Солиец задумывается. Жует он сейчас с закрытым ртом и мужчина был ему за это бесконечно благодарен.              — И голова, и тело. Голова, она на теле, — стучит пальцем по макушке. — Когда здоровый — больше смотришь на мир, а мир — красивый.              Про красоту мира Жан готов был бы поспорить, но это дело такое же успешное, как пытаться привить Дюбуа хоть какое-то чувство стиля в одежде.              (Безнадежное дело.)              «Ага».              — А если денег нет? — По ощущениям, в аптеке только он и мальчишка, а значит, чего бы не поубивать время за разговором. — Нет ни крыши, ни еды. Разве это будет счастьем, даже со здоровым телом и головой?              Лицо юноши становится печальным, а глаза тускнеют.              (По больному ударил).              — Это да, — он соглашается и берет в обе ладони верную швабру. — Без денег никак.              Плеск воды и шорох трущейся о пол тряпки.              Разговор окончен.              Жану становится вдруг невыносимо т о ш н о.              [Держи себя в руках. И, кстати, пацан смотрел на третье окно, сходи проверь, не уходить же пустым].              Викмар подчиняется.              Бинго. За стеклом крепко спит, судя по заставе из конспектов и учебников, аспирант.              (Вероятно, он уже привык так, даже твой голос не потревожил его сон).              Жан думает, а не уйти ли отсюда к чертовой матери, и только закутавшаяся в плащ фигура, которая терпеливо ждет его в кабине полицейского куприка, останавливает его от этой малодушной, но столь желанной мысли.              — Ммм… — он стучит костяшками пальцев по защитному стеклу, громкий дробный звук расходится по аптеке.              Нулевая реакция.              «Может, он обдолбанный? Давай штрафанем его?»              (Он просто устал, его пары заканчиваются за час до начала смены, а начинаются от получаса до двух после конца, прибавь к этому гроши вместо стипендии, горы информации, которую надо запомнить и обработать, плюс работу в ночь со всеми вытекающими.)              [Зря приперлись, короче].              Жан тянет руку постучать еще раз, мелькает мысль даже рявкнуть, но… Он бессильно опускает поднятую ладонь. К черту.              — Ты его так не добудишься, — солиец выплывает рядом с боком резко, если бы не возобновившееся чавканье, которое слух улавливал фоном, Викмар мог и ударить на рефлексах. — Сейчас я его…              Офицер с отсутствующим выражением наблюдает, как древко швабры проходит в узкую щель кассового окошка и осторожно толкает юношу в плечо. Раз, два, сильнее. Нулевая реакция. Это становится почти забавным, особенно если смотреть не на спящего, а на мрачного сосредоточенное лицо мальчика.              — Корбен, вставай… — короткий, резкий толчок, самый сильный из всех.              (Ах, получилось), — чувства успевают быстрее глаз.              — М? — аспирант просыпается, зевает. — Руби, т… Ох! — вскакивает, круглые очки съезжают на самый кончик носа. — Здравствуйте!              Это зычное «здравствуйте!», выданное густым, совсем не подходящим под миловидную внешность, басом, оглушает.              Мужчина терпеливо ждет, когда перед глазами перестанут сверкать искры и только потом протягивает из внутреннего кармана плаща рецепт.              Есть чем гордиться, он даже не сорвался, и лицо сохранил нормальное.              «Можешь взять из бардачка пирожок, если Гарри его не съел».              — Вижу, — пробегается мельком по названиям, очевидно знакомым. — Сейчас проверю наличие.              Чавканье рядом заинтересованное, но тщательно замаскированное размашистыми движениями швабры по полу.              Минуты складываются в вечность, дождь за окнами и не думает прекращать.              — Все есть, препараты с хорошим сроком годности и последняя упаковка гепапротектора, один из лучших производителей.              [И дорогой, соответственно].              — Вот этот препарат, –он не загружает мозг Жана названиями, за что мужчина был ему бесконечно благодарен, просто расписывает порядок и очередность применения прямо на обороте увенчанного синюшной печатью рецепта, — и этот нельзя никак принимать вместе, либо один утром, второй вечером, либо, если совсем будет плохо, через три часа. — Жан кивает болванчиком. — И гепапротекторы каждый вечер после ужина, пропускать нельзя.              Многозначительное неопределенное мычание. С учетом того, что ужин у него, как у почтенного работника МГР, может быть утром — или не быть вообще.              — Не забывайте хорошо кушать, это очень важно, — в этой фразе столько какой-то не жалостливой заботы и искренности, что пробивает даже Викмара. — У вас все получится, — ни намека на издевку.              Жан выдавливает из себя подобие улыбки и расплачивается, хотя пальцы сводит и сердце начинает биться чаще, когда он отдает полторы своих зарплаты за баночки с цветастыми капсулами.              Маленькая самоотверженная армия, которая будет всеми силами удерживать его резать вены не вдоль, а поперек.              — Вам нужен пакет? 30 сентимов будет, — юноша говорит почти печально.              Знает, что ему не хватит.              Жан качает головой и просто сгребает все в подол плотного плаща патрульного. Так и придется нести до мотокареты. Благо, тут недалеко — Гарри ждет его в куприке на обочине. Таблетки они покупали вскладчину, просто потому, что у него не хватило бы денег на половину выписанной аптечки.              Скорее всего, эту кучку картона и пластика придется завернуть в плащ, а самому быстро пробежать в пиджаке, иначе в оттопыренные карманы набежит вода.              Шуршание.              –… — мальчишка-уборщик протягивает ему пакет, плотный, лимонно-желтый.              — Зачем? — усталость бьет его стальной трубой под колени.              Стыдно.              — Это не просто так, — он раскрывает пакет и Жан сваливает туда все, что купил. — За обещание.              Ого, уже интересно.              «Прикрыть его, если попадется на краже? Кого-то из родственников?»              — И какое же? — улыбка неровная, будто того и гляди мелькнут белые зубы и откусят любопытный нос.              — Вот, — в пакете все это время что-то было, глянцевые фольгированные прямоугольники, запаянные явно самостоятельно с помощью сердобольного друга-аптекаря. — Я разработал основу для супа из пасты, которая используется в кухне Соли и… хочу наладить производство… Если к сути: чтобы вы попробовали и сказали, понравилось ли вам или нет.              [Долорес Деи, в мальчишке амбиций и смекалки больше, чем в тебе за всю свою жизнь].              Викмар склоняет голову к плечу, солиец стоит, глядя ему куда-то в между бровей, смотреть в глаза — стесняется. Мысли в его голове ярко отражаются на лице.              (Ему очень важно, что ты ответишь).              [Либо отвечай честно, либо ври убедительно].              «Пакет он все равно тебе отдаст».              — Я от этого не умру? — он берет в руки суп.              Запаяно хорошо, ничего не лезет. И на том спасибо.              — Нет, что вы, — его глаза округляются. — Он наоборот, полезный для пищеварения и позволяет утолить легкий голод. Можно разбавить в термосе и пить, — он явно заучивал эту речь, — это хорошо для… занятых людей.              [Для тех, кто живет на работе и спит прямо на скамейке в раздевалке, потому что проще утром принять душ здесь, в участке, чем идти в пустую квартиру].              «Тем более с непочатой пачкой лезвий для бритвенного станка…»              [Как хорошо, что ты не стал себя испытывать и передарил опаску Гарри].              Солиец ждет. На лбу его под платком, которым он подвязывает темные волосы, выступает испарина.              (Ответь ему, ты думаешь не о том…)              — А… — как же тупо получается.              — Не хотите, да?              — Да, — он понимает, что сказал, — то есть, нет. Короче, — щиплет переносицу, — хочу попробовать.              — А не выбросите? — с едва заметной печалью.              [Кто-то так уже делал].              — Нет, — Викмар мотает головой. — Не стану.              — Правда? — он рад, он искренне рад.              — Да, — у него не хватает сил на эмоции, но он старается.              — Я вам еще других вкусов сейчас принесу!              Жан собирается что-то сказать ему в спину.              (Просто. Помолчи).              Он лишь беззвучно вздыхает.              Глянцевые прямоугольные рыбки ныряют ему в пакет, они пахнут брожением и, почему-то, валерьянкой.              [Сонный товарищ разлил, буквально только что].              Из-за прилавка послышалось сливающееся в белый шум сетование на свою несчастную жизнь.              — Я… — он замолкает, мотает головой, добавляет, — спасибо.              Жан кивает, ловко завязывает пакет. Звенит колокольчик на двери, и полицейский скрывается за стеной дождя, к старому купри, припаркованному на соседней улице.              (Гарри спит).              Это видно по выключенному в кабине свету и фарам.              Викмар отпирает дверь и запрыгивает в объятия привычного запаха мазута и сигарет. Внутри тепло и сухо, а Гарри Дюбуа действительно спит, уронив голову на грудь и забавно похрапывая.              Даже грешно его будить.              — Жан? — он тянет в легкие воздух, сон был неглубокий. — М-м-м, ты все нашел? Тебя долго не было.              — Да, все хорошо, — с челки на нос падают капли воды.              — Можно посмотреть? — кивает на яркий куль.              «Это недоверие или любопытство?»              (Спокойно, ему просто интересно).              — Да, конечно, — заминка оказывается слишком короткой, чтобы сонный и расслабленный Дюбуа смог ее заметить.              Гарри принимает пакет, как ребенок, которому принесли единолично огромную коробку со сладостями.              — О, железные батончики, — он их точно не покупал, — небось просрочка, — шуршит разрисованная красными кровяными тельцами упаковка, — ага, последний день, — с удовлетворением человека, решившего все загадки мира. — Тебе скинули или попросил?              Жан мотает головой.              «Это он подбросил!»              (Хотел сделать тебе приятное).              — Тут добрый десяток, будешь?              [Когда он успел?]              (Когда мы думали о венах и вкусе крови на языке, а еще о Гарри.)              «О вкусе мы не думали».              (Но собирались).              — Держи, — в щеку тычется батончик, звук соприкосновения щетины и пластика лучший мотиватор отобрать раздражитель сразу.              — Я же просил так не делать, — сам Гарри гладко выбрит, потому что Дора не любит растительность на лице.              — Не злись, — примирительно говорит он, откусывая от своей добычи сразу половину. — Я железки с бытия физруком, наверное, не видел: их выдавали младшеклашкам после медосмотра, за храбрость, — в его голосе неприкрытая гордость и легким флером грусти. — А это что? — разглядывает пухлый прямоугольник.              — Суп, — говорит Жан быстрее, чем Гарри начнет плодить догадки. — Новинка, так сказать, — он с хрустом открывает нежданный подарок и кусает.              (Немного приторно, но термос на заднем сидении никто не отменял. Это хорошая закуска к чаю или просто перекус, который позволит твоему желудку не подкатывать к горлу после суточной голодовки во время очередного дела).              «Когда ты вообще *нормально* ел? Месяц? Два назад? Даже если захочешь нажраться до пищевой комы, то скорее всего рухнешь на стол после второй тарелки каши».              [РПП как приятный бонус к депрессии и членовредительству, идеально].              — Льет как из ведра, — Гарри смотрит в окно и доедает уже второй батончик.              — Ага, — Жан смотрит на пакет. — Ты…              — Ничего не говори, — Гарри качает головой.              — Я не смогу их тебе отдать, — ему хочется выть, зарплата Дюбуа была немногим больше его собственной, хотя вкалывал он *куда* больше.              А Жан прицепился к нему клещом и радостно несется навстречу повышению.              Тошно.              — Я не давал тебе деньги за тем, чтобы ты мне их *отдал*, — Гарри поворачивается к нему, на лице его нет даже намека на злость или осуждение. — Главное, чтобы тебе стало лучше. Это все.              –А Дора? — имя вклинивается, как заточка под ребро.              Дюбуа мрачнеет.              — Поймет.              «Нет, не поймет».              [Не развивай эту тему. Пожалуйста].              Викмар просто кивает.              — Плюс, — Гарри становится серьезным, — ты же помнишь, — узловатые пальцы скользят по свободной ладони, а затем ныряют в рукав, туда, где под защитой манжетов прячутся плотные бинты, — что обещал?              = Боль оживает от его прикосновения, она внутри, глубоко в сердце, в голове, в *тебе*, это лишь малое ее проявление, крик помощи, который рвется наружу. Кровью и голосом, соленым отчаянием. Если ты будешь держать все внутри то она разъест тебя. =              (Ты справишься).              «Нет».              — Да, — Жан пользуется моментом и на мгновение, лишь на мгновение, обхватывает всей кистью его ладонь.              = Он такой теплый, восхитительно живой и настоящий. Ты чувствуешь, что горишь. =              [Держи себя в руках].              — Не обманешь же? — почти робко, ему не хватает твердости в том, что далеко и непонятно, от чего защищает абрикосовая тень с сатиновой помадой цвета палой розы.              — Нет, — Жан чувствует, как ненавидит себя за эту ложь. — Не обману.