Две мечты, да печали стакан

две мечты, да печали стакан мы, воскреснув, допили до дна. я не знаю, зачем тебе дан. правит мною дорога-луна.

      Эрвин, пройдя в кабинет, подошел к столу, с тихим скрипом отодвинул стул и, тут же опустившись на него, невесомо вздохнул. На секунду замер, отслеживая взглядом вальяжные движения садящегося на диван напротив его стола Леви, глядя скорее сквозь него, чем на нахмуренное по привычке лицо.       Тряхнув светлой головой, командир потянулся к нижнему ящику стола — выудил опустошенную наполовину бутылку из толстого стекла с плещущейся в ней коричнево-золотистой жижей, а следом и два увесистых прозрачных стакана. Лёгким движением единственной руки небрежно плеснул в них виски — брюнет напрягся, наблюдая за тем, прольётся ли хоть капля горячительной жижи на Смитовский стол. Эрвин, заметив напряжённо закушенную капитаном губу, незаметно улыбнулся.       Леви оставался Леви даже тогда, когда весь мир летел в тартарары, затягивая своих жителей в пекло.       — Будешь? — прервал тишину Смит, кивая на наполненные стаканы.       — Ты же знаешь, — устало откинулся на спинку дивана Аккерман, потерев переносицу, — я не люблю спиртное.       Эрвин усмехнулся. По-доброму так, как только он и умел. По-Эрвиновски. Как только ему было позволено. Посмеиваться над хмурым капитаном, легко потрепывая темные волосы крупной ладонью. Знал ведь, шельма, как сильно Аккерман не любит подобные вольности, нарушающие его расширенное личное пространство, но не обращал ровно никакого внимания на фыркающего капитана, улыбаясь с высоты своего исполинского роста одними небесными глазами, глядя в которые у Леви порой не оставалось ни желания, ни решимости отдернуться от тёплой руки и оскалиться, показывая зубы.       Когда командир смотрел на него так, ему было позволено вообще все.       Хоть перерезать Аккерману глотку выверенным ударом запястья с зажатым в кулаке клинком. И пусть это капитан, будучи тогда ещё сопливым наглецом, грезил о сверкающем на шее проницательного командира ноже, теперь это все было неважно. Осталось в прошлом, покрывшись пылью, лишь изредка всплывая в памяти неясными вспышками, когда лицо Эрвина оказывалось запредельно близко к лицу нынешнего капитана.       Лишь взгляд Смита не менялся из года в год, оставаясь таким же прозрачно-чистым, буравящим изнутри своей выворачивающей наизнанку прямотой и честностью, вдохновляющим и уничтожающим одновременно этой странной непоколебимой верой в своего маленького дьявола.       — Чайник на комоде позади тебя, — двинул густой бровью Смит, продолжая вглядываться, всматриваться в лицо брюнета.       — Когда ты?… — задал было вопрос Аккерман, но осекся на середине предложения.       Не то чтобы это было стратегически важно. Просто факт — успел.       Как всегда — подумал о нем, не оставляя надежды напоить товарища любимым виски, все равно — заварил, наперёд зная, что Леви хищно облизнётся, оглядывая кабинет на предмет ещё не уничтоженного им же чая.       Пряный аромат ударил по носу Аккермана, едва тот успел налить тёмную, почти чёрную жидкость в стоящую рядом с чайником фарфоровую кружку. Ничего лишнего — только чабрец. Командир Смит слишком хорошо знал о вкусах своих подчиненных.       «Настоящий лидер», — ехидно подумалось Леви.       — Спасибо, — он едва заметно кивнул, возвращаясь на диван.       — Когда-нибудь ты выпьешь со мной, — улыбнулся Эрвин, делая глоток.       Виски обжигал горло, растекаясь по телу блондина горячими волнами такого нужного, пусть и искусственного умиротворения.       — Тебе так хочется меня напоить? — хмыкнул Аккерман, щуря темные глаза. Эрвин сделал вид, что не заметил его колкой усмешки.       — Мне хочется, чтобы ты дал себе возможность расслабиться и выспаться, — мягко парировал он.       Леви махнул рукой.       — Брось, командир, — покачал головой брюнет. — Это не поможет.       — А что поможет? — поинтересовался Смит, делая очередной глоток и откидываясь на спинку стула.       — Может быть, ты, — задумчиво протянул Леви, следуя примеру друга и опрокидывая в себя горячий напиток.       — Оставайся сегодня, — просто ответил Эрвин, поправляя воротник рубашки.       Леви, слегка прищурившись, отследил движения длинных пальцев, наверняка коснувшихся не только жесткой, накрахмаленной ткани, но и горячей кожи шеи командира. Аккерман, слегка разомкнув плотно сжатые губы, вдохнул чуть глубже обычного, переводя взгляд на лицо Эрвина. Смит обладал необъяснимым магнетизмом, даже когда не делал абсолютно ничего для привлечения чьего-то внимания. Просто людям хотелось за ним идти.       В этом было их главное различие с Леви — от него, напротив, людишкам хотелось убраться подальше да поскорее. Его темная энергетика заставляла поджилки трястись, языки запинаться, а головы — склоняться под гильотиной холодных, безжалостных глаз.       Один лишь Эрвин обращался с ним так, словно собственноручно заковал вылезшего из преисподней демона цепями, а теперь пришёл проведать, да накормить нехитрым пайком, потрепав по голове.       Кто бы знал, сколько тысяч раз в своих мыслях Аккерман убивал эту выскочку самыми изощренными методами. Сцены мучений Эрвина вставали под его веками багровыми вспышками, принося с собой почти садистское удовольствие. От исполнения продуманных планов останавливало лишь обещание верить Смиту и никогда не жалеть о том, что он, Леви Аккерман, согласился идти за ним. Однако, Леви не обещал не думать о том, как наваливается на раздражающего командира сверху, приставляя лезвие к пульсирующей на крупной шее вене…       Лишь оказавшись в ситуации, когда шея Эрвина действительно оказалась под его тонкими пальцами, Леви думал вовсе не о том, как выпустить из неё столб алой, бьющей фонтаном крови. Хотелось лишь поддаться вперёд, с треском проигрывая собственному влечению, впервые — сдаваясь без боя, складывая оружие, признавая своё поражение.       Но Эрвин лишь по-идиотски усмехнулся, приподняв уголки бледных губ, и Аккерману тут же захотелось стереть эту ухмылку звонким ударом ладони по самодовольному лицу. А командир лёгким движением поймал запястье капитана, так просто, словно газетой раздавил муху, не давая Леви и шанса, потому что электричество Смитовских прикосновений пронзило все его существо, не оставляя сил для сопротивления.       — От тебя вискарем пасёт за километр, — сморщил нос брюнет, хмуря брови.       — В этом ли проблема? — Смит приподнял бровь, выжидательно глядя в ничего не выражающее лицо капитана.       На самом деле, Эрвин знал наверняка, так лишь казалось. За стальной броней хладнокровия и безразличия, выстроенной Леви с самого раннего детства, которое, в отличие от малых лет командора, не отличалось тёплыми воспоминаниями и счастливыми событиями, скрывалось горячее сердце и способность глубоко чувствовать.       Эрвин сразу увидел это в слезящихся глазах ещё не переставшего трястись от овладевшей им боли Аккермана, застывшего над телами погибших друзей. Горькие слёзы обнажили его ничуть не темную, но глубоко израненную душу. В тот момент Смит не видел в серых глазах ни привычного безразличия, ни огонька ненависти, следующей повсюду за своим хозяином, как преданный пёс.       Только чистая, всеобъемлющая боль.       Почти заразная.       Эрвин мог чувствовать ее волны, исходящие от вздрагивающего тела. У Смита даже закололо в груди при мысли о том, что невысокий юнец все время чувствует этот болезненный, выжигающий все вокруг себя ад внутри. Эрвину Смиту впервые захотелось потрепать чужие спутанные волосы рукой, это было почти неосознанным, глубинным желанием, просто показать бойцу, что он больше не одинок. Что он нужен. Ему — нужен.       От того командир лишь махал рукой на колкости и мрачные комментарии Леви, произносимые им к месту и не совсем, целенаправленно отпугивающие неподготовленный люд от своей персоны. Эрвин знал как никто — это был лишь Аккермановский способ защиты от ощущаемой им боли и этакий стопор, защищающий его от сближения с кем-либо, а, значит, защищающий и от горя утраты.       — Мы, наверное, скоро сдохнем. Ты, я, или оба. Не хочу терзать своё сердце лишний раз, — Леви не нужно было играть в экивоки с командиром. Эрвин был единственным человеком, знающим и без слов о том, что творится на душе капитана.       — Леви… — Эрвин, допив содержимое стакана, приподнялся со стула, опираясь оставшейся рукой о край стола.       Аккерман поднял ладонь вверх в останавливающем жесте.       — Предвосхищая шутки про отсутствие у меня оного, Эрвин… — Смит практически видел, как мужчина покрывается защитными иглами, по обыкновению выползающими сразу после того, как его душа оказывается чересчур уязвимой.       — Леви. Я не помню, чтобы хоть раз так шутил, — Эрвин двинулся прямиком к дивану, игнорируя попытки капитана отгородиться и спрятаться в свою защитную конуру из сарказма и жестокости.       — Прости, командир, — пристыдился Аккерман, в сотый раз думая о том, что Смит, наверное, святой или типа того, раз за столько лет не сделал даже попытки съездить зарвавшемуся товарищу по физиономии. — Проецирую на тебя собственный мудачизм.       Эрвин легонько покачал головой, опускаясь на корточки перед коленями мужчины. Леви, определенно, был мудаком, но, одновременно с этим, не был им вовсе. Просто Леви всегда защищался, даже тогда, когда никто не собирался на него нападать. Отгораживался от мира закольцованными в круг мечами, крепко держа клинки и не позволяя никому приблизиться в свою опасную зону.       Такой уж он был, Леви Аккерман. Не от хорошей жизни — но Смит не делал ему поблажек из жалости. Только из понимания. И немножечко из-за любви.       — Не привыкать, — мирно отозвался командир, и мягкость его тона отозвалась усилившимся чувством вины в душе Аккермана. — А по поводу сдохнем… Как раз таки поэтому и хочется запрыгнуть в последний вагон.       Капитан, вглядевшись в лицо блондина, оказавшемся так привычно близко, но так непривычно низко, замер, утопая в спасительной небесной глади. Обычно Эрвин смотрел на него сверху вниз, чуть склоняя голову, закрывающую собой лучи солнца, подсвечивающие пшеничные волосы золотом, но Леви никогда не чувствовал себя по-настоящему низким рядом с ним.       Аккерману казалось, что Эрвин обладает не только высоким ростом, но и способностью также все возвышать и облагораживать. Вдохновлять. Делать выше. Отращивать крылья и отправлять в полёт. Даже с ним, подземельным бандитом, ему удалось добиться запредельного успеха. Отмыть запекшуюся кровь с остатков запачканной души. Дать цель.       Настоящую, благородную цель.       — То есть, ты тоже думаешь?… — сорвалось с губ брюнета, показавшегося внезапно таким безоружным.       Эрвин, слегка склонив голову набок, протянул ладонь вперёд, обхватывая ей острое колено Леви, обтянутое тканью брюк.       — А ты снова рассчитывал на мой неуемный оптимизм и веру в лучший расклад? — почти насмешка.       Леви, выпрямляя позвоночник, подался вперёд, отрываясь от мягкой спинки дивана.       — Честно говоря, да, — глухо сказал он и глаза его, и так казавшиеся темными в приглушённом свете кабинета, стали практически чёрными.       — Смешной ты, Леви Аккерман, — Смит улыбнулся, как улыбаются неразумным детям, отвечая на наивные, кажущиеся очевидными, вопросы. Царапнул ногтем большого пальца ткань капитанских брюк, сощурился, внезапно становясь серьезным. — Играешься со смертью как ребёнок с мокрым песком, а на командира надеешься, как на Бога.       Леви приблизился к лицу мужчины, поддаваясь вперёд, прогибая спину в пояснице. Теперь Эрвин мог ощущать теплоту его размеренного дыхания на своей щеке. Лицо Смита оставалось спокойным, глубокие глаза, почти не моргая, глядели сквозь защитные барьеры Аккермановской души, больше не предпринимающие попыток остановить или задержать сближение.       — Ну уж прости, что не хочу тебя хоронить, Эрвин, — голос капитана стал ниже, хрипло разрывая повисшую в помещении тишину.       — Аккерманы не умирают? — Смиту показалась забавной уверенность Леви в том, что именно ему придётся лить слезы над могилой товарища.       Брюнет, не выдержав, дотронулся кончиками пальцев левой руки до гладко выбритой щеки, покрывшейся к вечеру едва ощутимой щетиной. Подушечки его пальцев показались Эрвину ледяными, тогда как Леви почувствовал, как шершавая кожа блондина плавится под его прикосновениями. Съехал невидимыми дорожками вниз, очерчивая красивую, четко выделенную линию крупного подбородка, обхватывая его целой ладонью в месте, где голова соединяется с шеей, впиваясь пальцами чуть грубее, чем то было необходимо, словно неосознанно пытаясь причинить боль, ту боль, что была ему, Леви, непременно нужна, чтобы чувствовать себя живым, потому что по-другому он и вовсе не мог. Не умел.       И как бы не старался командир научить его успокаиваться, затихая на широкой груди, брюнет все равно вскакивал по ночам, пытаясь не задохнуться в мучающих его кошмарах, метался под тоненькой, влажной от пота простынкой, закусывал до крови внутреннюю сторону щек, пока Эрвин, пытаясь совладать с его быстрыми, хаотичными движениями, не отлавливал юркого Аккермана, крепко обхватывая сразу оба его запястья, обездвиживая, вжимая в нагретый теплом их тел матрас, утыкаясь орлиным носом в оголенную шею и стирая с его подбородка струйки текущей изо рта крови.       — Я сдохну тогда же, когда и ты, — Леви не собирался быть драматичным, но фраза, сидевшая на его языке, будучи озвученной, показалась ему дешевым мылом из дерьмовых романов, хоть и останавливаться на пол пути было уже глупо, — а если по счастливой случайности доведётся продолжить влачить своё существование… Меньше всего это будет похоже на жизнь.       Эрвин не думал ни о дешевой драме, ни о второсортных книжках, только о боли, передающейся, кажется, воздушно-капельным, потому что на его душе вдруг стало так паршиво от этих честных, непривычных откровений.       Куда больше был привычен колючий, саркастичный демон, летающий на УПМ так легко, словно был рождён в ремнях для этого устройства. Когда-то давно, в прошлой, кажется, жизни, восхитивший его, Смита, своими умопомрачительными выходками и ловкостью, к которой никто из разведки за эти годы не смог даже приблизиться. А не сидевший перед ним мужчина, позволяющий забраться сквозь серые глаза в абсолютную боль своей спрятанной под семью замками души.       — Тогда мне придётся попробовать не сдохнуть, — командир положил голову на острые колени.       Руки Леви тут же легли на широкие плечи, скользнув чуть вперёд и вниз — к выпирающим лопаткам.       — Заботишься обо мне? — хрипло хмыкнул он, залезая под привычную броню иронии, ощущая под ладонями спасительное, вытаскивающее из глубин ада тепло.       Смит усмехнулся, прикрывая голубые глаза.       — Соболезную тем, кому придётся нянчиться с таким мрачным бесёнком. Пока что это удаётся лишь мне, — Леви всегда нравилось то спокойствие и уверенность, сквозившие в голосе командира.       Это не имело ничего общего с холодной безапелляционностью Аккермана, потому что Эрвин умел быть мягким, оставаясь твёрдым, уверенно произнося вслух то, что могло смутить даже капитана, но делая это так тонко, что у него не оставалось никакого желания оспаривать сказанное. Тем паче, это всегда было правдой. Ничем, кроме правды. Потому что сам Эрвин был таким — честным и преданным всему, что делал. И это было причиной, по которой Аккермана манило за ним так, словно от этого зависела вся его жизнь. Если в этом следовании ему удасться хотя бы на сантиметр приблизиться к идеалам, ведущим Смита вперёд, значит, все было не зря, значит, его существование действительно способно послужить великим целям командира и он оправданно поставил все, включая собственное безграничное доверие, на взъерошенного бандита подземки.       Но сам Смит был далёк от подобных мыслей, роящихся жужжащим ульем в голове Аккермана. С их самой первой встречи, тогда, когда Леви, шустро переключая рычаги, вырвался из его ловушки, и с того самого первого взгляда, сочащегося ненавистью, когда Аккерман, уложенный лицом в лужу, шипел, затравленно глядя на командира, Эрвин просто знал — этот человек должен держаться у его плеча. Сначала эта иррациональная мысль была уложена под здравое желание пополнить разведку выдающимся талантом, а затем, когда Леви показал себя в бою, лишь укрепилась, полностью себя оправдав.       Конечно, Смит знал наверняка, это было лишь верхушкой айсберга, которая скрывала что-то совершенно инородное и неясное, но уже прочно поселившееся в его душе.       Оно крепло и давало ростки, когда Леви, вскидывая руки, вставал прямиком на седло скачущей под ним лошади, а затем, подскакивая вверх, парил в воздухе, гибко перекручиваясь и тут же исчезая в густой чаще леса, раскинувшейся впереди. Эрвин, вопреки собственным указаниям не терять концентрацию и следить за дорогой впереди себя, щедро раздаваемых отрядам перед экспедициями, засматривался на грациозные движения невысокого солдата, не пытаясь даже скрыть собственного восхищения.       Пока однажды, в ту самую секунду, когда Аккерман уже вышел из воздушного тулупа и завис на секунду в воздухе перед тем как, зацепившись за дерево, умчаться вперёд, взгляд серых глаз застал это ничем неприкрытое наблюдение врасплох. Но Эрвин не был смущен, продолжая смотреть на застывшего над ним Леви. И это было тем, что находило такое же восхищение в глазах, что зависли высоко над ним — Смит никогда не отводил взгляда, устремляя небесно-голубые глаза вперёд.       В тот момент Эрвин ясно понял — Леви, прежде всего, нужен вовсе не разведкорпусу. Леви нужен ему.       Этот низкий брюнет с чуть раскосыми, серыми глазами, и душой, скрытой толщей обжигающего льда, воплотил в себе будущее, ради которого нужно было двигаться вперёд. Дальше. Чтобы не было больше затравленных глаз, тайком наблюдающих за первым в своей жизни рассветом, нервно оглядывающих обстановку на предмет обнаружения свидетелей их человеческих слабостей. И находящих таковых в лице спокойного, как нависшее над горизонтом солнце, готовящееся осветить собой километры раскинувшейся впереди глади полей, лесов и гор, Эрвина Смита.       В кабинете воцарилась тишина, прерываемая лишь тихим дыханием двух мужчин. Ладони Леви почти не двигались, лишь изредка скользили вверх — к плечу, цепляя большими пальцами оголенную кожу шеи, и тут же возвращались обратно, к выделяющимся среди крепких мышц костям лопаток, скрытых под тканью рубашки.       Эрвин устроился поудобнее, закидывая на ноги капитана всю руку целиком, утыкаясь в собственный локоть носом, не открывая сомкнутых век. Ему вдруг отчаянно захотелось, чтобы весь мир исчез, обрушившись руинами за дверью его кабинета, обратился в столп пыли и пепла, остался неясными вспышками смазанных воспоминаний на задворках сознания, никогда больше не потревожил их своим несовершенством и жестокостью. Чтобы был только он — руки на широких плечах, серые глаза с потемневшими от бессонных ночей кругами под ними.       Чтобы можно было больше никуда не вставать по утрам. Не нестись на встречи, собрания, планёрки. Не влезать в ненавистные накрахмаленные рубашки, жесткие пиджаки и никчемные медали, напоминавшие лишь о количестве павших, чьими трупами была выстлана дорога к ещё даже не маячившей впереди победе. Никуда не спешить. Потягиваться по утрам, улыбаться сонному лицу капитана, кажущимся с утра ещё более мрачным, чем обычно, натягивать одеяло повыше — закрываться им как щитом от наступившего дня. Оставаться в постели так долго, насколько это вообще возможно, пока Аккерман, взвыв от голода, не начнёт смотреть волком и плеваться проклятиями в адрес не отпускающего его блондина, попутно пытаясь достать стальным кулаком по светлой макушке, не обращая внимания на Смитовский скулёж от нешуточной боли.       Командир, погрузившись в такие чертовски яркие картинки своей неисполнимой мечты, замер, думая лишь о том, что если есть хоть малейший шанс… Едва уловимая, невесомая возможность претворить это в жизнь хотя бы на один гребаный день, вырвав из лап кровавой бойни право на лучик счастливой жизни… Хотя бы день… Ради этого шанса он готов положить батальоны новобранцев, и лично возглавить летящих навстречу смерти. Потому что, если шансов не оставалось и вовсе, он больше не видел смысла бороться дальше. Он больше не хотел.       — Эрвин? — голос Леви прервал затянувшееся молчание.       — Да? — Смит поднял голову, встречаясь взглядом с буравящими его глазами Аккермана.       — Нажрёмся, когда все закончится? — в который раз командиру казалось, что темный капитан залез в его голову, отчетливо видя и слыша все, что в ней происходит.       А, может, они просто мечтали об одном и том же.       — Это чай придаёт тебе оптимизма? — Эрвин, хмыкнув, кивнул на опустошенную Аккерманом чашку.       — А потом я неделю не буду выползать из твоей кровати, — брюнет проигнорировал командирский юмор.       Но Эрвин не оставлял попыток улыбнуть ставшего вдруг таким неправильно обреченным Леви.       — Даже в душ? — подмигнул он и глаза его хитро блеснули в тусклом свете кабинета.       — Не зарывайся, — Аккерман изменился в лице, сморщил нос, чуть сильнее сжав пальцами плечи блондина.       — Я согласен, — отозвался Смит, накрывая тонкие пальцы своей ладонью. — Остаётся только дожить.       Командир поднялся с пола, нависая над Леви. Оправил помявшуюся рубашку, отвернулся к окну, делая шаг к массивному столу, заставленному папками с бумагами, требующими его решений и подписей.       Дожить. Произнести это вслух было легче, чем исполнить на деле. Миссия, ждущая их впереди, отличалась от тех, что остались позади, похоронив вместе с собой сотни товарищей, храбрых солдат, наивных, безумных юнцов, безбашенных убийц, отдавших собственные жизни в борьбе, которая, спустя столько лет, наконец-то привела человечество к разгадке, ждущей их буквально за поворотом. Но от чего-то вдруг не хотелось нестись ей навстречу, сверкая копытами лошадей, от чего-то маячившая развязка, превратившаяся из желанного спасения в реальную экспедицию, перестала казаться единственно важной вещью на всей планете.       Может от того, что командир знал, какая цена была за неё заплачена и какой счёт ждёт их ещё впереди. А, может, потому что иногда мечтам стоит оставаться лишь мечтами, двигающими вперёд, но никогда не приводящими к цели, ведь цель, лежащая перед твоими ногами, обнаруженная и достигнутая, вблизи может оказаться вовсе не тем, чем казалась тогда, когда путь до неё был долог и тернист. Эрвин боялся разочарования, непременно ждущего их в конце грядущей вылазки. А ещё — боли и усталости, потому что на них и вовсе не осталось никаких ресурсов и сил.       Но, вставая на этот путь множество лет назад, Эрвин Смит пообещал самому себе добраться до правды любой ценой, а, значит, назад дороги не было. И хотя правда, окутанная мечтой, мельчала, тускнея и дешевея с каждой вылазкой и каждым оставленным за стенами бойцом, нужно было двигаться вперёд. Хотя бы потому что за его спиной всегда держалась тень капитана, следующего за ним в обещанное Эрвином будущее.       Будущее, где Леви не придётся вздрагивать по ночам, нервно охлопывая себя по голым ногам в поисках клинков. Будущее, где Смиту не нужно будет жертвовать чужим правом на счастье в обмен на своё собственное.       — Не ходи, Эрвин, — Леви тоже не собирался жертвовать единственной ценностью, имеющейся у него в этой далёкой от совершенства жизни.       Эрвин развернулся на каблуках, обдавая капитана холодом брошенных слов — реакции на трусливое предложение отсидеться в тепле, пока его бойцы, включая самого Аккермана, мчат вперёд, готовые лишиться собственных голов.       — Предлагаешь мирно ждать на диване, надеясь, что твоё тело не принесут в окровавленной простыне?       Леви, приподняв бровь, поднялся на ноги, следуя примеру блондина.       — Я-то смогу вернуться даже из преисподни, — отрезал он не менее ледяным тоном, вздергивая острый подбородок.       — Ты же помнишь, кто здесь командир? — Смит подобрался, становясь выше, и в этом движении сконцентрировалась вся командирская гордость и преданность собственному делу, утомившему его практически до смерти, но нуждающемся в доведении до конца.       Леви знал, что ответ был дан. Четким, ясным и более чем понятным способом. Так же как знал, что его предложение, конечно же, обижало Эрвина, но не обращал ровно никакого внимания на эти обиды. Принятое им решение ставило на кон его, Смитовскую жизнь, а потому Аккерману было не до командирской уязвимости.       В его интересах было лишь одно — чтобы Эрвин остался жив, что усложнялось отсутствием у него ведущей руки и смертельной усталостью, которая, Леви замечал, сквозила в голубых глазах, отражаясь в них тёмной завесой тогда, когда тот, опираясь подбородком о ладонь, погружался в собственные мысли. Леви не мог позволить этой мгле поглотить его целиком. Он должен был положить собственные кости ради будущего, о котором мечтал командир. Он должен был уберечь мечту, живущую в его чистой, необъятной душе, от ждущей их мясорубки, способной окончательно погасить тот огонь в глазах Смита, ради которого Леви существовал.       Не просто окончательно — навечно.       — Эрвин, я серьезно, — Аккерман не собирался сдаваться. — Ты знаешь, я не из тех, кто уговаривает оставаться тыловой крысой, но в этот раз… Прошу тебя. В бескомпромиссности, которая, по обыкновению, сопровождала любые сказанные Леви фразы, Эрвин услышал нечто новое, просквозившее под конец неуловимым ощущением, отдавшимся уколом где-то под рёбрами и заставившим сердце ухнуть, пропустив удар. Этим чем-то была мольба.       Аккерман уже терял близких людей, потерпев неудачу в попытках уговорить тех остаться в безопасности, не кидаясь грудью на амбразуру, и это желание защитить, закрыть собой, оставить то, что было дорого дома, чтобы был смысл биться, утирая кровавые клинки, а затем — возвращаться, зная, что ждут. Там — ждут.       Боль опустошения цеплялась за одежды Леви окровавленными пальцами, пытаясь добраться до горла, запачкав грязью то единственное чистое, хранящееся в его сердце.       И пока у него был Эрвин — он не был одинок. Пока Эрвин клал тяжёлую ладонь на его плечо, увлекая за собой на ужин после изматывающих вылазок, у капитана был смысл возвращаться.       Он не был один и та зияющая дыра в его сердце, начавшая существовать, наверное, ещё раньше самого Аккермана, затягивалась, когда Эрвин Смит наклонялся к нему, смахивая пальцами упавшие на глаза темные пряди. Когда улыбался с высоты своего исполинского роста и Леви казалось, что солнце, наверное, может взять отпуск, потому что у этого мира уже есть Эрвин-черт-его-дери-Смит. Когда, наплевав на условности, притягивал к себе, не обращая внимания на слабеющие с каждым разом протесты и попытки сбежать подальше. Когда подходил со спины, думая, что остался незамеченным, а на деле топал по черепице крыши как слон, присоединяясь к капитану в его ночных свиданиях с усыпанным звёздами небом, к которому Леви никак не смог привыкнуть за долгие годы на поверхности. Когда… всегда.       Леви Аккермана не многое пугало в этой дерьмовой жизни, но потеря Эрвина стала тем страхом, что будил его по ночам, заставляя метаться в темноте, и руки Смита, притягивающие брюнета со спины, становились единственным спасением, убаюкивающим теплом, без которого Леви боялся остаться так сильно, что был готов наплевать на унизительно молебные ноты, просачивающиеся в его голосе, потому что, честно говоря, если бы это имело смысл — он бы опустился перед командиром на колени, утыкаясь лбом в его ноги.       — Ты верно говоришь, Леви, — конечно, это не имело никакого смысла. Голос Эрвина смягчился, но решение оставалось бескомпромиссным. — Я не тыловая крыса. Нам просто нужно оттуда вернуться.       Аккерман раздраженно хмыкнул. Просто вернуться.       — А если?… — начал было он, подходя к столу командира.       Эрвин потянулся к бутылке виски, откупоривая прикрытое крышкой горлышко.       — Значит, таков путь, — спокойно констатировал он, не глядя на Леви.       — Все у тебя просто, командир, — отплюнулся капитан, резким жестом выдирая из руки Смита стеклянную тару. — Аж тошнит.       Аккерман подтянул к себе стакан Эрвина, плеснул в него мерцающую в свете зажженных ламп жидкость, подвинул в сторону командира, глядя на него исподлобья, от чего заложенные под глазами круги на его лице стали ещё чернее, контрастируя с бледным лицом. Эрвин, приподняв бровь, задержался взглядом на горящем от раздражения лице своего карманного демона. Замер на время, затем, обхватив пальцами стакан, поднял, опрокидывая в себя горячительное.       Глубоко вдохнул, набирая в грудь воздух, вновь замирая, глядя в пролёгшую за кабинетным окном темень, благодаря которой на поверхности стекла хорошо виднелись отражения застывших у массивного стола бойцов.       — Я устал, Леви, — тише обычного.       И такая уродливая обреченность во внезапно потускневших глазах, пронзившая поймавшего взгляд командира Леви током, который, в отличие от предыдущих разрядов между ними, причинял почти физическую боль где-то в подреберье.       — Ты?… — почти подавился на выдохе брюнет.       — Я не Аккерман вроде тебя, — пояснил Эрвин, потерев переносицу. — И иду на это лишь потому что хочу знать… И закончить. Я просто чертовски выдохся и грежу лишь о спокойной жизни, где…       Леви Аккерман знал лишь единственный способ борьбы с мучительно-тревожащей его болью, способ, впитанный в его нутро с самого детства, неправильный и лишь сильнее драконящий душу, но — единственный.       — Думаешь, я не устал? — он резко перебил товарища ставшим хлестким, как разрезающий воздух кнут голосом. — Не хочу прекратить все это? Жить спокойно?       Эрвин рассмеялся, утерев уголок губ тыльной стороной ладони. Смех его не был ни искренним, ни радостным. И в возникшем напряжении зазвучал так неуместно, словно именинная песня на чьих-то поминках.       — Не смеши, капитан, — Смит попытался было положить ладонь на макушку Аккермана, но был встречен взмахом ударившей его руки. Что, впрочем, не помешало ему продолжить свою речь. — Ты живешь в бою. Горишь им, полыхая адским пламенем. Ты всегда был таким, сколько я тебя знаю. Поэтому ты здесь.       — Нет, не поэтому, — нахмурился Леви, искрясь от корёжащей его злобы.       — Хочешь поспорить? — Эрвин усмехнулся, возвращаясь к дивану.       Опустился на него, откидываясь на спинку.       — Просто мне лучше знать, — сквозь зубы выплюнул Леви, оставаясь у стола, нервно пытаясь прикрутить бутылочную крышку на место.       — Тогда — почему? — искренне допытывался Эрвин, наблюдая за охватившим Аккермана раздражением со стороны.       Так некстати думая о том, как красиво пламя свечи, стоящей на столе, бликует на бледной коже брюнета. Отбрасывает причудливые тени на перекошенном от злости, но все еще привлекательном лице.       — Из-за одного высоченного придурка, ноющего о том, как он устал и готов сдаться и сдохнуть, — огрызнулся Леви, покончив с крышкой и обернувшись лицом к командиру.       Резво преодолев разделяемое их пространство, Аккерман, вложив всю свою злость в удар, пнул Эрвина носом ботинка, подумав о том, что неплохо было бы переломать тому ноги — тогда ведь точно останется в безопасности. Смит поморщился, дёрнув коленом, но не издал ни звука.       — Не ты ли начал этот разговор с уверений о том, что мы сдохнем? — нахмурился он.       — Может, я просто хотел, чтобы ты дал мне надежду, — искренность капитана, омрачённая искрящимися в его глазах демоническими огоньками, выворачивала наизнанку.       Иногда Эрвину казалось, что он видит в Леви несчастного, брошенного всем миром ребёнка, больше всего на свете боящегося вновь остаться одному. От того и вёл себя так паскудно, отгоняя от себя всех желающих пойти на сближение, во избежание неизбежно грядущих расставаний.       Исключением был один Эрвин. И теперь последней паскудой чувствовал себя именно он, зная, что никак не может пойти навстречу просьбам Аккермана. Просто не может. Не имеет права. Потому что служба была превыше всего. Потому что слишком много их осталось удобрять землю во имя великого дела. Потому что кому-то все равно придётся сдохнуть.       — У меня ее больше нет, Леви, — Смит подался вперёд, хватая запястье стоящего перед ним мужчины. — Есть только желание увидеть тебя со стаканом виски. Придётся бороться.       Эрвин потянул его на себя, не резко, но ощутимо, так, что Леви, гений маневрирования в пространстве, оступился, падая прямиком на мягкую обивку дивана.       — Придурок, — зашипел он, пытаясь подняться обратно.       Но Эрвин рассмеялся, запуская длинные пальцы в ровно уложенные темные волосы. Леви хотел было дёрнуться, но неожиданная волна убаюкивающего тепла от нежного прикосновения заставила его замереть и, даже более того, повести головой навстречу ладони Смита. Аккерман грустно усмехнулся самому себе — жмётся к его теплу, словно бездомный котёнок к проходящим мимо ногам незнакомца. Только Эрвин не был незнакомцем. А потому, ощутив вспыхнувшую в Леви нужду в его объятиях, притянул к себе, не спрашивая разрешения, сгребая в охапку сильных рук. Стальные мышцы Аккермана напряглись под его ладонями — но лишь на миг. Затем он, устроившись поудобнее в объятиях командира, прикрыл глаза, утыкаясь носом в его рубашку.       — Командир…       — М?       — Иди к черту.       Смит улыбнулся в темную макушку. Горький аромат виски вперемешку с одеколоном Эрвина влез в ноздри Леви, не подозревающего о том, что эта какофония запахов будет преследовать его всю оставшуюся жизнь, заставляя всегда держать в комоде стола початую бутылку любимого напитка Смита и дёргаться, ощущая от плывущих мимо прохожих знакомую ноту парфюма.       Все это было ещё впереди. А сейчас был только он.       И тающая на глазах надежда уйти подальше, прыгнуть на холодную постель в казарме, проворочаться пол ночи, глядя покрасневшими глазами в потолок, и плевать, что на утро придётся отрывать себя от матраса, лишь бы не оставаться с ним, разрывая своё сердце на кусочки от осознания, что все это, возможно, в последний раз.       А, может, попробовать уговорить его ещё раз, вдруг?… Вдруг и ему станет страшно потерять этот крошечный огонёк их маленького, тихого счастья?       Но Леви, все глубже вдыхая дурманящий запах виски, знал наперёд — Эрвин пойдёт.             Конечно же он пойдёт. Ведь именно поэтому за ним когда-то пошёл он сам.       — Так ты останешься? — блондин, расслабившись, не сомневался в ответе, но с Леви, этим маленьким юрким дьяволом, никогда не знаешь наверняка.       — Уже остался, — буркнул Аккерман, касаясь тонким носом горячей кожи шеи командира.

***

      — Придурок, блять, — выдохнул Леви, ощущая пальцами прохладу кристально чистого стекла.       Пиджак Эрвина висел на чуть отодвинутом стуле у его стола — создавалось впечатление, что блондин, пройдя в кабинет, по обыкновению сбросил его, отойдя умыться, и вскоре придёт, распечатает новую бутылку виски, опрокинет в себя пятьдесят грамм, шумно втянет ноздрями воздух и опуститься на стул, глядя небесными глазами прямиком в темноту глаз Аккермана.       Леви расплескал золотистую жидкость по стаканам — крупная капля, сорвавшись с горлышка бутылки, упала на стол, оставаясь темной кляксой на лакированном дереве. Брюнет закусил губу.       Обхватил пальцами стекло, дернул рукой, заставляя его соприкоснуться с оставшимся на столе стаканом, зазвенеть, салютуя тому, кто больше не войдёт в этот кабинет, одним движением высвобождая себя из тесного, обтягивающего развитую мускулатуру пиджака. Тому, кто так и не застал, не увидел эту долгожданную им картину — Леви Аккерман в его кабинете со стаканом отличного виски в дрожащей руке.       — И пойло твоё — редкостное дерьмо, командир, — поморщился капитан, залпом опустошив стеклянную тару.       По привычке оглянулся на комод позади — заварник, приобретённый Эрвином специально для Леви, так и стоял на своём законном месте. Словно ничего не случилось. Словно мир не разрушился, превратившись в мелкую пыль, заскрипевшую под тяжелыми ботинками Леви Аккермана. Словно солнце непременно взойдёт, постучит в окошко Смитовской спальни, заиграет солнечными зайчиками в золотистых, мягких, как шёлк, волосах спящего по соседству Эрвина, периодически спрыгивая на орлиный нос, заставляя того морщиться, натягивая одеяло с головой и пихая острыми локтями давно проснувшегося Леви под рёбра.       Две прозрачные капли, слетев с осунувшихся щёк капитана, приземлились аккурат рядом с пролитой каплей виски на стол командира Смита.       — Прости меня, — хрипло прошептал Леви, обхватывая тонкими пальцами стакан Эрвина.       Виски исчез, обжегши градусами горло Аккермана, но дело Эрвина жило, растекаясь горячей жидкостью по венам брюнета, разжигая внутри невысокого мужчины адское пламя, заставляя гореть, сжимая до скрипа зубы.       Некстати вспомнилось, как искрились глаза Смита до того, как в небесно-голубой глади поселилась смертельная усталость, тусклой завесой закрывающая тот сияющий свет, что годами вытягивал капитана из самой отборной тьмы, вёл за собой, не прикладывая особых усилий. Смех командира, громогласным переливом отдающийся эхом в ушах Аккермана, символизирующий собой надежду, которой верил даже он, Леви, которой он жил, когда краски вокруг сгущались, а ряды разведки редели. Тепло его тела, согретого пуховым одеялом, под которым тот спал даже в самую адскую жару и под которое пытался затянуть тянущегося к живительной прохладе брюнета… Эрвина было слишком много.       В каждом воспоминании. В каждом мгновении. В каждой неизменно выигрываемой им шахматной партии, в каждой чашке любовно заваренного им чая, становящегося лучше и правильнее с каждым разом, в каждом дурацком укусе над острой ключицей, за которые Смит непременно огребал подушкой по самодовольному лицу, в каждом собрании, на котором для Леви существовал лишь Эрвин, притягивающий взгляд своим до раздражения идеально сидящим на широких плечах плащом разведки, в каждой секунде, когда Леви точно знал — у него есть сердце и это оно так сильно бьется в груди, словно боясь остановиться, замереть, но успокаивается лишь от одного взгляда честных глаз, всегда смотрящих на него сверху вниз, но никогда — свысока.       Говорят, воспоминания становятся сокровищем, когда ты теряешь того, из чьего существования они состояли. Но Леви не чувствовал, что он приобрёл сокровище.       Только опустошение. Такая чистая, зияющая пустота. Абсолютная. Чёрная дыра, затягивающая его с головой в никуда. В бесконечно усиливающуюся боль, отдающуюся пульсацией в висках. В бессонницу, отпечатывающуюся смертельной усталостью на лице капитана, потому что стоит тому закрыть глаза, уронив голову на подушку, как под веками непременно встаёт он.       Молчит, глядя своими небесными радужками прямо в искореженную, искалеченную душу. В такие моменты Леви хочется вскочить, сминая к чертям одеяло, заорать, впечатывая кулаки в каменную стену: «Да чего ж ты, сука, смотришь?!».       И он впечатывает, раздирая снова и снова неуспевающие зажить костяшки, орет, пока голос не начинает срываться, хрипя и задыхаясь, а после сбегает на крышу, оставляя позади холодную темень спальни, но и крыша не становится спасением, лишь напоминая о том, что на этом свете не осталось человека, способного разделить с ним звёздное небо на двоих.       Может, правду говорят — ушедшие люди не покидают нас, превращаясь в мерцающие на чёрной глади звезды, освещающие наш путь?       Даже если так, Леви не было до этого абсолютно никакого дела. Потому что до небес было не достать ни с помощью тросов УПМ, ни, тем более, выстлав дорогу наверх отомщенными трупами.       Но он все равно выстелет. Непременно выстелет. Потому что ничего другого ему не оставалось. Потому что жизнь без Эрвина была самым безжалостным, полыхающим пламенем, беспощадным адом, и Леви осталось лишь стать дьяволом, возглавившим этот Содом.       «Мне жаль тех, кто встаёт на твоём пути, Леви», — усмехнувшись, однажды сказал Эрвин, потрепав подчинённого по голове.       «А мне — нет», — закусил губу Аккерман, отставив от себя его стакан.       На секунду, на крошечную, неуловимую секунду, ему померещился высокий силуэт за собственным плечом в отражении оконного стекла.

ты не плачь, если можешь, прости. жизнь - не сахар, а смерть нам - не чай. мне свою дорогу нести. до свидания, друг, и прощай.