Кукла

      Обычная комната обычного английского дома тонет в сумраке. Силуэты старых шкафов, столов, венских «трофейных» стульев стали одинаково призрачными. Гулко тикают часы, стрелка шагает по кругу, отмеряя секунды и минуты. Секунды и минуты одиночества, которое так неожиданно пришло к девушке, греющей руки о чашку с чаем. К сироте, которой вскоре будет принадлежать весь этот дом. Весь мёртвый дом.        «Пэвенси, говорите? Да-да, конечно, помню, совершенно очаровательное семейство! Четверо деток, и все такие умницы! Две девочки и два мальчика. Младшенькая… как же её… да, Люси. Люси! Всегда улыбается, всегда здоровается, а смеётся-то как… смеялась… Ну просто ангел!»       Королева Люси Отважная. Так странно помнить, как она стала совсем взрослой и танцевала на балу со своим фавном, и одновременно видеть её маленькое мёртвое тело с расколовшимся черепом и торчащими из сломанного запястья костями. Опознать Люси было труднее всех, от лица почти ничего не осталось. Нет, нет… не было никакого бала и никакого фавна Тумнуса. Не было танца и последовавшего за ним поцелуя в тени балкона Кэр-Паравеля, о котором Сьюзен поклялась никогда-никогда никому не рассказывать. Не было. А хрупкое переломанное тело ― есть.        Сьюзен холодно, но она отмечает этот холод только краешком сознания. Забившись в угол дивана, она по-прежнему слышит кудахчущие голоса добрых соседей, которые жалеют её, но не могут не пошептаться, не повспоминать, не попричитать.        «А старший брат? Питер, кажется, да-да! Весь в отца, был бы постарше — пошёл бы на фронт, по нему ведь видно, что это настоящий рыцарь! А какой красивый! Я, знаешь, так надеялась, что ему однажды приглянется моя малышка Бэтси!»       Верховный король Питер Великолепный. Она всегда на него ругалась за вспыльчивость и порывистость, но ведь она ругалась только потому, что ей немножко хотелось быть как он. Он правда рыцарь, был рыцарем даже в свои тринадцать. Сьюзен ещё помнила, как мучительно он переживал, что отец ушёл сражаться с немцами и что сам он идти не может. Впрочем, в Нарнии битв у него было не меньше, если… если проклятая Нарния когда-нибудь где-нибудь была. А ведь её не было. Но были слипшиеся от крови светлые волосы, оголённая нижняя челюсть и огромная вмятина в грудной клетке, оставшаяся от удара о стальные перила перрона, в который врезался на полной скорости поезд. И всё же его она узнала сразу. Она помнила, что, когда ей стало дурно, тело накрыли до подбородка. И она видела только верхнюю часть лица, которая была бы совсем нормальной, если бы не кровь на лбу. Но он ведь мог просто подраться… он всегда любил драться.       Чай обжигает горло, но Сьюзен не чувствует и этого. Переводит невидящий взгляд в сторону зашторенного окна. Она вспоминает, как во время обстрелов Лондона они тоже зашторивали окна, чтобы спрятаться. Так делали все, но это не помогало, бомбы всё равно падали. От домов оставались горки камней и поломанных балок, иногда из этих горок что-нибудь торчало. Книжки, плюшевые игрушки, гнутые птичьи клетки. Сьюзен вообще часто вспоминает ту войну. Настоящую, оживающую в тиканье часов. Когда самолёты Люфтваффе были близко, тиканье становилось каким-то дробным, дребезжащим. Как стук зубов.        «А младший брат все-таки тянулся к старшему, правда? Ему не нравилось, что с ним иногда как с маленьким обращались. Я до сих пор помню — идут они все вчетвером, девочки молчат, а мальчишки переругиваются. Ну совсем как петухи! Но всё равно он хороший был… А ещё он всё время какие-то детективные книжки читал! Наверно, хотел стать сыщиком…»       Король Эдмунд Справедливый. Раскаявшийся предатель. Наверно, когда ты хотя бы раз совершаешь настоящую подлость, тебе потом проще измениться — ты делаешь всё, чтобы погасить огонь жгучего стыда. Эдмунд стал умным и благородным королём, если совсем честно, то из них четверых лучше всего умел думать именно он. Что бы они делали без него… если бы и правда чем-то правили? Его тоже трудно было опознать. Говорят, его швырнуло на камни, а потом ещё проволокло по перрону ― поэтому вместо носа остался кровавый провал с обломками хряща. Шея была сломана. Ноги… что с ними стало, она не хочет вспоминать. Она уже видела такое, когда мимо их дома проносили раненных во время налёта немецкой авиации. И часто видит в кошмарах.       По улице проехала с ворчанием машина. А теперь снова тихо. Сьюзен делает новый глоток чая и сильнее поджимает к груди колени. Старый дом вздыхает во сне, так же вздыхал иногда и профессор Керк, глядя на неё подслеповатыми, но по-прежнему сверкающими острым умом глазами. Если подумать… ведь это с него всё началось. И им же — закончилось, в морге он лежал с ними рядом. Как и сумасшедшая и странная тётушка Полли. Как Джил, как Юстас — совсем ещё дети, дети, которые почти не знали войны. Которые едва помнили листовки с призывом на фронт, очереди за продуктами, воющие сирены. Старых леди, которые падали замертво, получая телеграммы с простым текстом: «Ваш сын героически погиб. Британия никогда не забудет его подвиг». Дети, у которых было детство. И которые всё равно поверили в… в эту… нет. Она не находит слов.        «Она совсем одна осталась, бедная девочка. Сьюзен, помнишь? Такая скромная, такая умная… она так о братьях и о сестрёнке заботилась. И строгая такая всегда. Как же она теперь? Я её видела, она взрослая совсем стала. А может, всегда была взрослая. И красивая… просто как куколка… бедняжка, надеюсь, она переживёт».       Кукла. Королева Сьюзен Великодушная. Просто кукла, которая интересуется только чулками, помадой и приглашениями в гости. А там, в Нарнии? Сьюзен умная, Сьюзен храбрая, Сьюзен добрая… Сьюзен с холодной головой и горячим сердцем, единственная, кто мог сходу затормозить безрассудно несущегося к приключениям короля Питера. Сьюзен — меткая лучница. Сьюзен — ведьма, похищающая сердца тархистанских принцев и орландских королей. Сьюзен — любимая старшая сестра, которая поможет малышке Лу уберечь все тайны и даст совет в любви. Просто Сью. Настоящая. Живая. Верящая. Но… во что же они все тогда верили? И почему они верили в это до самой смерти?       Сквозняк распахивает окно. Гром напоминает рык льва. Сьюзен не двигается, она давно не боится львов. Она сидит и смотрит, как хлопают на ветру мокнущие шторы, и поднимается лишь когда с отяжелевшей ткани на пол комнаты начинает капать вода. Тогда она подходит и с силой толкает раму вперёд, борясь с ветром. И ветер отступает. В комнате снова тишина. Сьюзен зажигает лампочку и возвращается на диван.       *       …Да, она никак не может забыть войну. Не может забыть мамины слёзы, не может забыть портрет отца, который судорожно сжимала в руках. Не может забыть развалины домов, носилки с телами, нашивки на рукавах добровольческой противовоздушной охраны. Не может забыть совершенно особый, неповторимый свист воздуха, который слышен в короткие мгновения перед тем, как падает бомба. Не может забыть Лондон, похожий на раненое животное, поджимающее под себя лапы.        Они ведь тогда все постоянно боялись, особенно малышка Лу. Правда, она сильнее боялась, что не придёт папа, чем что однажды бомба упадёт на дом. Лу, кажется, никогда не думала о смерти.       …Тот особняк, куда их увезли, особняк профессора Керка, был странный. Такой же чудаковатый, как сам профессор. Немножко пугающий и при этом дружелюбный. Уютный. После серого угрюмого Лондона он казался детям замком. Замком… как же он там назывался? Кэр-Паравель. Здесь не летали немецкие самолёты, не рушились стены, не пылали пожары. Это был почти рай среди зелёной долины. Рай, где о страшном мире вокруг напоминала лишь радиола, простуженно хрипящая вечерами о Западном Фронте.       Здесь им стало спокойнее. Здесь был огромный шкаф со старыми шубами. И здесь родилась игра. Игра в Нарнию. Ведь это была просто игра, правда? А они были просто детьми. Несчастными испуганными детьми, детьми с очень богатым воображением, настоящими сказочниками.        А впрочем… и это ложь. Сказочница была одна, Люси. Остальные трое, даже маленький Эдмунд, просто хотели скрыться, хоть куда-нибудь — от бомб, от сухих маминых писем со словами «всё по-прежнему», от этой радиолы, из глубин которой на головы сыпались цифры — число сбитых самолётов, погибших солдат, потерянных судов. И поэтому, только поэтому они все, один за другим, со временем поверили в Нарнию.       …Королевство, скованное снегом. Королевство под властью Белой Колдуньи. Королевство, ждущее четверых обычных детей. Какую ещё сказку они могли придумать, когда им было так холодно и так хотелось во что-то верить?       Сьюзен ещё помнила, что когда они только лезли в шкаф, она сказала себе: «Я просто подыграю. Я старшая, так нужно, так им будет лучше». Но… она не помнила, в какой момент перестала слышать сбивчивую речь малышки Лу, описывающей милого фавна с рожками и фонарный столб вблизи леса. Она не помнила, в какой момент шубы перестали быть мохнатыми и стали колючими, как еловые лапы. В какой момент ей почудился падающий на плечи и волосы снег.       Конечно, она не помнила, ведь этого не было. Просто Люси хорошо рассказывала. Так красиво, что щемило сердце. Маленький ангел Лу подарила им сказку.       В сказку поверили даже Питер и Эдмунд, быстрее, чем она. Подхватили игру, и вот уже они идут куда-то вдаль, навстречу великому Льву. Умный и рассудительный Эдмунд, которому нередко казалось, что его недостаточно любят, стал предателем. В каждой игре ведь должен быть предатель. Без этого неинтересно…       Игра получилась более чем интересной. Страшной. Полной детских жестокостей. Как они вообще могли такое выдумать? Обращённые в камень животные, зима на сотни лет, волки, способные выгрызть из горла кусок мяса и даже тогда не разомкнуть челюстей. Белая Ведьма с посохом… воплощенная смерть, война, боль. И тот, другой образ… Несбыточная мечта о большом, сильном, добром и справедливом незнакомце, готовом согреть и защитить, всепрощающем… О нём веками мечтает весь человеческий род, почему не помечтать и четверым запутавшимся детям и почему не превратить его во Льва?       А потом была битва… была коронация в прекрасном дворце. И были годы, которые они себе придумали сами, какие захотели. Годы путешествий, приключений, планов, надежд… жестокие годы, в которые они не думали о том, чтобы вернуться назад, к родителям. Не думали о том, сколько лет мама и папа пытаются понять, куда пропали из дома профессора Керка четыре ребёнка. Это была стройная иллюзия… почти сладкая, почти родная, даже для неё, рассудительной Сью. Ведь ей почти понравилось, когда про неё сказали — Великодушная. И она почти ощутила на своей голове легкий серебристый обруч короны. Почти…       Они долго играли в эту игру. И Сьюзен видела, как не хочется оставлять её… особенно Люси. Питер с Эдмундом были не лучше — мечтали о сражениях. И сама она… теперь она больше себя не обманывает. Верила. Она прожила ту жизнь, жизнь королевы Нарнии. Прожила и очнулась другой. Взрослой женщиной в теле подростка. Как это с ней случилось, как?       Искушение вернуться было слишком большим. Поэтому, цепляясь за мечту, она придумала Рог. Чтобы кто-нибудь, когда-нибудь однажды снова открыл для них ту самую дверь… дверь в Нарнию.       И второе путешествие состоялось, уже спустя год. Странное, неожиданное… они ведь тогда снова были в отчаянии, их разлучали, отправляя в разные школы. Не поэтому ли каждый услышал звук Рога? Не поэтому ли они нашли нового друга — принца Каспиана X? И отправились в новые путешествия? Враг в этот раз был проще, всего лишь какой-то тиран, узурпировавший трон и убивший прежнего короля. Она, Сью, ведь тогда как раз пробовала читать «Гамлета», и пьеса так её впечатлила.       Эта игра затянула ещё больше: и темнота леса, и бешено стучащая в висках кровь, и битва перед замком… Сьюзен помнила всё. Отдавалась этому. Жила этим. Но где-то глубоко внутри она слышала голос: «Хватит, девочка. Пора перестать спасаться сказками». Когда она смотрела в глаза Питера, то видела понимание того же. И Боже, как же им обоим было больно… но Аслан сказал: «Вы больше не вернётесь в Нарнию». А они сами придумали, что Аслан никогда не ошибается.       Потом их пути разошлись. Потому что Питер так и не смог расстаться со сказкой. Когда Люси и Эдмунд рассказали, что снова побывали в Нарнии, Питер поверил, а она — нет. Она только что вернулась из Америки. И оттуда, из-за океана, из мира, полного шума и огней, сказка окончательно стала для неё просто сказкой. Родной, но нелепой. Которую лучше прятать, как вскочивший на лбу прыщик под прямой чёлкой. Но она не знала, насколько сильна сказка о Нарнии. И не знала, к чему сказка приведёт.       А тогда её просто назвали куклой.       Она до сих пор не может забыть глаза Люси, которая однажды вбежала к ней в комнату, чтобы рассказать очередной свой сон о Нарнии… вбежала и застыла, видя, что Сьюзен стоит перед зеркалом в мамином платье и аккуратно, пока ещё не совсем уверенно, красит губы. Красит губы и пристально смотрит в зеркало на своё отражение. Так уже не смотрят девчонки-подростки. Так смотрят женщины.       ― Прости, Лу. У меня нет времени, меня пригласил на пикник Джек. Тебе не кажется, что… пора перестать играть?       Говоря это, кукла по имени Сьюзен стоит спиной к сестре и видит её лицо только через зеркало. Подрагивающие губы, вздёрнутый носик, разбитые коленки… Королева Люси Отважная. Девочка, которая никогда не захочет вырасти.       Люси убежала. Сьюзен не пошла за ней. Когда она уже ехала с Джеком и другими ребятами за город, случилась странность. Ей показалось, что лев на гигантской афише передвижного цирка зарычал и высунул из бумажного листа морду. Конечно же, этого не могло быть. Просто она немножко волновалась.       Детские игры похожи на болезни. Если заболел один ребёнок, рано или поздно он заразит и другого. Сьюзен знала, что Люси «заразила» Нарнией Юстаса. А Юстас — свою подругу Джил. И никто не выздоровел, даже Питер. Никто, кроме неё, Великодушной.       Годы шли… семеро «друзей Нарнии» продолжали играть. Профессор Керк и тётя Полли седели, Питер и остальные взрослели. Разговоры оставались прежними. За чашкой чая, за бокалом вина. Новые и новые имена — Сова, Хмур, Зелёная Леди, принц Риллиан… такие похожие и непохожие на прежних обитателей Нарнии. Их Нарнии. Нарнии, которую кукла Сьюзен помнила, но в которую не хотела возвращаться, потому что невозможно вернуться в несуществующий дом.       ― Профессор Керк… подумайте, ведь это нелогично… ведь оттуда нельзя ничего принести. Туда нельзя прийти в любую минуту. Там время течёт не так, как у нас. И…       ― …И ты напоминаешь мне, что я член Оксфордского Учёного Совета, а Члены Оксфордского Учёного Совета не могут играть в волшебную страну, правда ведь? — глаза за стеклами очков лукаво блеснули.       Разговор происходил вскоре после того, как «заболела» Джил Поул. Тогда Сьюзен уже не смогла сдержаться. Абсолютно вменяемая, умная девочка, родителей которой старшая Пэвенси знала, теперь бредила подземными дворцами и принцами! И Юстас, когда-то читавший только умные книги, а теперь глотавший с жадностью сказки, радостно вторил ей! Как такое могло быть?       ― Профессор…       ― Почему ты больше не веришь, Сьюзен? — Он подался чуть ближе, складывая на столе узловатые пальцы. — Ведь ты, говорят, была славной королевой…       ― Была война! — перебила она. — На наших глазах взрывались бомбы! Наш отец…       ― Знаю, ― коротко и мягко отозвался он.       ― Тогда вы знаете, что нам просто нужна была вера во что-то большее, во что-то, чего мы не придумали бы, если бы не ваш шкаф и не вы, и…       ― А теперь она не нужна? Мне казалось… ― глубокая морщина прорезала лоб, ― вера во что-то большее нужна всегда. Даже если живёшь в идеальном мире, где нет жестокости и предательства.       Сьюзен хотелось смеяться ему в лицо, но она только кусала губы. И наконец тихим, жалким голосом попросила:       ― Скажите мне, что её нет. Просто скажите. Сейчас. Вы продолжите верить в неё, но… вы успокоите меня. Скажите, что Нарнии нет.       ― Зачем, дитя моё? — профессор снова улыбнулся. — Ты и сама знаешь ответ. Или…       ― Я запуталась, ― тихо призналась Сьюзен и сжала кулаки. — Я схожу с ума. Я… я… у меня нет ни короны, ни лука, ни рога. Мне… недостаточно слов.       ― Тогда мне жаль тебя, Сьюзен. — Профессор поднялся. — И должен сказать, в мамином платье ты стала похожей на…       ― На куклу? — Она тоже резко вскочила. — Не смейте такое мне говорить.       И он не сказал. Они попрощались, вежливо улыбнувшись и пожав друг другу руки. Как взрослые люди. Это был последний разговор Сьюзен с профессором Керком.       Она прощала. Всегда прощала. И игры, и разговоры, и насмешливое «кукла». Она уже смирилась с тем, что, может быть, игра в Нарнию останется на всю жизнь. Играть будут дети и внуки Питера, Люси, Эдмунда. И… она даже готова была научить собственных детей этой игре. Но игры тоже не могут быть вечными. Как не могут быть вечными самые прекрасные миры.       Она хорошо помнит ночь, когда Люси проснулась от кошмара. Она кричала так, что Сьюзен прибежала к ней в комнату и, как в детстве, крепко прижала к себе:       ― Ничего… тихо… всё пройдёт… ― шептала она, гладя тёмные мягкие волосы.       Сестра в тусклом свете ночника смотрела измученными глазами, полными странной, совсем взрослой боли:       ― Мне кажется… Нарния умирает.       Сьюзен до сих пор не понимает, почему ей стало тогда так страшно, почему её затошнило и затрясло. Она ведь давно уже не верит. Но так или иначе… она впервые не сказала ставших уже привычными слов. «Хватит играть, Лу. Ты выросла».       Это произошло за несколько дней до катастрофы на железной дороге.       *       Сьюзен сильнее вжимается в жёсткую спинку дивана и давит всхлип. Она слишком хорошо помнит мертвые искалеченные тела и не может отогнать мысли о том, что Нарния отомстила ей. Отомстила, решив умереть и забрать с собой всё самое дорогое, что было у королевы Сьюзен Великодушной. Оставить её одну, так, как выросшие дети оставляют кукол. В пыльных коробках на высоких антресолях. Навсегда.       И всё же… она снова встаёт и расправляет плечи. За окном уже тихо, гроза сгинула за расшатанным неровным горизонтом. Лондон дышит мерно и глубоко. Лондон без войны, Лондон без боли. Родной.       Сьюзен подходит к зеркалу и всматривается в отражение. Она похудела, осунулась, волосы превратились в сальные патлы. Она ведь не выходит из дома, она даже ест только потому, что соседи не хотят её забывать и заходят. Она не знает, хочет ли она умереть или просто уснуть… она запуталась. Снова.       Невольно она обращает взгляд к маленькому распятию на стене. Так странно… Аслан всегда был рядом, но полюбили они Его только когда Он превратился во Льва. Только после этого она услышала, как Люси, ненавидевшая в школе Закон Божий, перед сном говорит с Ним. А теперь… теперь Он забрал их.       ― Ненавижу.       Шепчет совсем тихо. Берёт помаду и подносит к губам. Проводит по ним. Ярко-алый цвет, как у Белой Колдуньи… Сейчас она вспоминает: эти два образа в её голове всегда стояли рядом, соприкасаясь, сплетаясь… Аслан и Джадис, огонь и лёд, прощение и гнев… их просто не могло быть по отдельности. Да, уже тогда она знала это. Самая светлая сказка не существует без смерти. И ни Лев, ни Человек, ни Игра не виноваты в этом.       ― Прости…       Это ещё тише. Сьюзен Пэвенси снова смотрит на своё лицо так, как смотрят уставшие, но всё ещё готовые биться женщины. Взгляд только на себя ― на матово ровную кожу, на нежный подбородок, на изящные крылья носа. Да, у неё лицо королевы, даже несмотря на то, что королевой она никогда не была. В Англии ведь королева одна.       Сьюзен вглядывается в свои глаза и не видит там ни прошлого, ни будущего. Не видит Нарнии. Не видит Питера, Эдмунда и Люси. Не видит войны.       …Но на миг ей кажется, что она ещё видит за своей спиной Льва. Аслан смотрит на дочь Евы с болью, но без осуждения. Он слишком хорошо знает, что такое отчаяние. Знает, почему вера приходит и почему покидает — каждого в свой час. Он ей не судья. В конце концов… слова «Она больше не друг Нарнии» сказал Питер, а не Аслан. И поэтому сейчас кукла по имени Сьюзен улыбается Льву.       А завтра она начнёт жизнь заново, и она всё ещё верит, что, может, эта жизнь будет хоть немного счастливой. Пусть и без сказок.