Whales

      Ветер перебирает шоколадные пряди, играясь с подолами кремового пальто. Морская гладь спокойна, вода лижет прибрежную гальку, задевая чёрные лакированные туфли. Спокойно. Дазай опускается на корточки и окунает ладонь в воду. Прохлада проглатывает её. Хочется, чтобы ему было также спокойно, как и природе сейчас. Поднимается и, грустно улыбаясь, вздыхает. Пора домой. В сердце заперты киты, которые делают и без того солёную кровь ещё солёнее, капая слезами из своих глубоких эбонитовых глаз. Осаму надеется, что он не умрёт от переизбытка солей в организме.       Запирает дверь в квартиру, которую снимает вместе с Достоевским. Врагов надо держать близко к себе, верно? Ряд сероватых зубов встречает его на кухне.       — Здравствуй.       В ответ только сдержанно кивает и проходит в свою комнату. Сердце качает кровь по артериям и венам, проталкивает кровь в аорту, а Дазаю хочется лечь и не вставать. Он устал. Устал насколько, что хочется подойти к Фёдору и выпилиться. Устроить истерику, разбить тарелки об пол, кинуть ненавистный георгин в стену, а потом отмывать с неё землю, царапаясь черепками горшка. Но он сдерживается. Он понимает, что с Достоевским ему не быть. Вообще никем. Лучше им быть никем друг другу. У Осаму есть ключи, но он не может ни уйти, ни запереться в комнате. Квартира-то его. А в комнатной двери нет скважины. Падает на кровать и закрывает глаза. На обратной стороне век пляшут цветные круги. Хочется пить, но пока на кухне стоит Достоевский, Дазай никуда не пойдёт. Фёдор ничего не сможет ему сказать. Киты в сердце щекочут ластами и хвостами стенки брюшной полости и сердца так, что хочется блевать. Но Осаму глотает воздух, чтобы тошнота прошла. Киты поют свои грустные песни, и их слёзы стекают по карамельным вискам, путаясь в волосах, на подушку.       Уже вечер. Осаму открывает дверь в коридор и тихо одевается. Просовывает ногу в кроссовок, сверху на плечи накидывает ветровку, берёт ключи с тумбочки и кладёт руку на ручку.       — И куда ты?       — К морю.       — Подожди, я пойду с тобой.       И он ждёт. Смотрит, как Фёдор надевает свои полусапожки, надевает худи в меховой прокладкой, и выходит, оставляя дверь на Достоевского. Идёт по улице, не дожидаясь своего соседа. Знает, что он добежит. Не знает, правда, почему, ведь из ничего не связывает. Холодная рука сжимает тёплые пальцы. Дазай вздрагивает, но руку не выдёргивает. Киты бьются своими носами в стенки желудка, щекочут хвостами ещё сильнее, а Осаму дышит глубже, перехватывая чужую руку, чтобы её согреть своим теплом. Сегодня снова он не будет спать. Снова будет думать, плакать, скрючиваться на кровати, убаюкивая левиафанов в своём животе. Надеется, что скоро они умрут, и он заживёт спокойно. Знает, что умрёт, когда они умрут, но думать об этом сейчас что-то не хочется.       Ветер всё также треплет пряди волос, а Дазай задыхается. Ему не хватает кислорода. Но он об этом тоже не думает. Пускает «блинчики» по спокойной глади. Где-то там, дальше в океане, плавают киты, разрезая толщи воды. Где-то там же, далеко, в кобальтовой синеве, прячется любовь Фёдора. Осаму в этом уверен и задерживает взгляд на горизонте. Хочет стать течением в море и найти её. Но зачем ему это, если сейчас Достоевский ему никто, просто сосед? Холодные пальцы заправляют волосы за ухо, такие же холодные глаза смотрят в тёплую душу, успокаивая китов.

У меня от тебя — киты в сердце, Они будут бить хвостами до смерти. Так легко с ними идти ко дну. Я не усну, нет-нет, не усну.