Играя в слова

Внезапно выдворенная с урока, Кристина лежала на гладком деревянном полу своей светлой комнаты на втором этаже спрятанного в глуши дома Эрика, глядя на свой рюкзак с вещами и проклиная печальный порыв, заставивший ее засунуть «Эрудит» между футболками и носками. Как будто он не снабжал ее комнаты прекрасной одеждой, дорогим мылом и ее любимым лосьоном для рук еще до того, как возненавидел ее. Как будто она действительно верила, что настольная игра может все это исправить. Нет. Это Эрик предпочитал решать конфликты путем избегания прямых разговоров и отвлечения внимания. С его шахматами из розового дерева, его фокусами, его изящными водопадами игральных карт. А теперь она подула на пылинку и решила, что в ее дурацком плане виноват он. Не то чтобы она разработала свой план дальше, чем «попытаться снять напряжение, предложив сыграть один раунд в «Эрудит». Она должна была покинуть дом Эрика на следующее утро, а это означало, что они провели все выходные в неловком молчании, старательно избегая друг друга. Но чего она ожидала? После… после всего, что разбилось между ними во время «того случая» в прошлом месяце, она удивилась, что вообще была в его доме сейчас. Она была поистине шокирована, когда всего через несколько дней после их… конфронтации он появился на занятиях в среду вечером в их тихом уголке театра. Он был так холоден с ней, так спокойно и отстраненно поправлял ее, словно ничего не произошло. То, как он, наконец, объявил, что «будет ждать ее на обычные выходные», и то, с какой ледяной безмятежностью звучал его голос, не оставил ни у кого из них причин сомневаться, что она вернется в его дом в лесу. Как будто никто из них не пресмыкался. Не царапал ногтями мертвую плоть. Не умолял. Живот Кристины скрутило. Она повернула голову, разглядывая красные деревья за окном. Ее комнаты были намного выше его музыкальной комнаты в подвале. Она могла видеть, как стволы тех деревьев начинают сужаться кверху. И, если уроки на выходные уже закончились, у нее не было причин не лежать, как она сейчас лежала, упиваясь жалостью к себе и наблюдая, как закат медленно растворяется во мгле наступающей ночи. Почему он прервал дневной урок? Разве она наконец-то не пела хорошо? Теперь у нее оставались часы до ужина, когда она будет сидеть внизу в его элегантной столовой и есть что-нибудь замечательное в полном одиночестве. Затем, несмотря на то, что — или, возможно, потому что — ее уборка раздражала его, она сполоснет свою тарелку. А потом будет тихо стоять перед дверью, ведущей в его подвал, затаив дыхание и желая почувствовать, как музыка вибрирует в стенах здания. Потрудится ли он попрощаться с ней утром? Она сомневалась в этом. Может быть, если ей повезет, он оставит одну из своих странных записок, в которой сообщит, что наполнил дорожную кружку кофе или каким-то образом сумел заправить ее машину. Ему всегда не нравилось, что она выезжает бензин почти до последней капли. По крайней мере, так было раньше, когда он беспокоился о ней. Кристина забралась на матрас и растянулась на животе, являя собой безрадостную морскую звезду с тяжелыми, словно наполненными свинцом, конечностями. Не то чтобы ей раньше нравилось проводить время в доме Эрика. В самом начале, когда восемь месяцев назад начались их занятия, он «пригласил» ее сюда с гораздо большей настойчивостью, чем ей бы того хотелось. Ну, она должна была признать, что это не было грубой силой. Но он ясно дал понять, что ее дальнейшее обучение зависит от ее преданности, а это означало, что он ожидал от нее полной концентрации, по крайней мере, на одни выходные в месяц. Одни выходные в месяц за бесплатные уроки от музыкального гения? Это была чересчур заманчивая сделка. И что с того, что его черная маска пугала ее — когда он играл, ее голос то падал, то взлетал с такой чистотой, которую она когда-то считала недостижимой. С его помощью она получила завидную партию на предстоящем классическом концерте. А когда он пел с ней? О, у нее не было ничего достойного, что она могла бы предложить ему взамен. Она решила не обращать внимания на то, что Эрик сидел с ней во время ужина, его собственные приборы были пусты, а маска надежно закреплена, закрывая лицо до самого подбородка. В маске были отверстия для его глаз — глубоко посаженных, золотистых глаз — и она старалась встретиться с ними взглядом, когда он пытался заговорить. «Что она думает о модернистской литературе?», «Слышала ли она, что на Луне нашли воду?» Иногда он наливал им по бокалу вина. Кристина отвечала на его вопросы легкими полуответами, изучая салатные листы в тарелке ровно столько, чтобы Эрик мог поднять маску и сделать глоток. В такие вечера она резала свою еду на очень маленькие кусочки. Она чувствовала горящий взгляд его глаз на своих губах. Затем, после ужина, Эрик вел ее в гостиную на час «развлечений» — так она, возможно, немного недоброжелательно, стала называть эту часть вечера в своей голове. Не прикасаясь к ней, он заставлял монету исчезать с кончиков ее пальцев или (это все еще удивляло ее) вызывал перо голубой сойки из пламени свечи. Иногда он пытался — впрочем, совершенно безуспешно — научить ее тонкостям L-образных ходов коня. Каким бы ни был конкретный вечер, он никогда не забывал вежливо избавиться от нее, как только истекал час. Кристина не знала, как и почему он так внимательно отслеживал эти шестьдесят минут. Поначалу она с радостью решила, что он занят, и с облегчением проводила остаток ночи в одиночестве. Имея четкий распорядок дня, они могли избежать путаницы. Он был ее учителем музыки. Ее щедрым хозяином. Пока он использовал этот твердый, официальный тон каждый раз, отпуская ее, она могла игнорировать отчаянный блеск в его глазах. Блеск золотистых глаз, когда он делал то, о чем она просила. Безумная мольба, дрожание рук. Длинные белые пальцы снимают маску… «Я хочу, чтобы ты мне доверял». И он поверил. Ее желудок сжался, и она уткнулась лбом в простыню. Она не хотела думать об этом. Ведь из всего, что было сказано и сделано в тот день, из всего, что она видела, почему ей больше всего запомнился ужасный звук рыданий Эрика? Она не была человеком, убежденным, что мужчины не должны плакать. Она отказывалась быть такой. На самом деле, она не раз видела, как плачет милый добрый Рауль, и его слезы никогда не вызывали у нее тошноты. Когда она слышала его сопение или видела его голубые глаза, полные крупных слез, она сочувствовала и утешала его, как сделал бы любой нормальный, заботливый человек. Она даже обняла его и погладила по теплой спине после того, как объяснила, что ей нужно немного… отдохнуть от их зарождающихся отношений. Разве это не считается, что она сделала все возможное для него? Разве она не добрая и хорошая? Она усмехнулась про себя. Это было не особенно благородно с ее стороны — подпитывать свое эго за счет боли других. И если бы она была хорошим человеком, она бы не заметила, как аккуратно Рауль плакал, фыркая через нос. Но Эрик отличался от Рауля не одним лишь лицом! С какой яростью он набрасывался на нее с упреками! Он мог напугать, сбить с толку, показать, как глубоко разочарован ею. Более того, иногда он был нарочито жесток. По крайней мере, колючие слова и холодные отступления всегда казались целенаправленными. «Вспомни, как он вел себя все эти выходные, — прошептал тихий голос ее подсознания, — как будто вызвал тебя не столько для того, чтобы учить, сколько для того, чтобы мучить». На сегодняшнем уроке она, должно быть, казалась ему вялым ребенком, зажатым и рассеянным, намеренно глотающим тексты и пропускающим ноты. Но он не кричал на нее и даже не ругал, как обычно. Ей захотелось услышать одну из его прямых лекций или даже нехарактерно грубый упрек — она согласилась бы на самый суровый выговор, если бы это означало, что она сможет допеть эту песню. Это была сложная ария. Она выражала пожизненное горе и потрясение ее героини, пропасть смирения, яркую нить последней надежды. Для нее нужно была задействовать весь диапазон ее голоса, особенно нижний регистр. Ей нужны были его наставления. Его помощь. Вместо этого он был неумолим, обрывая игру при малейшем намеке на оплошность, а затем, без слов, повторял всю песню заново. И снова. И снова, и снова, настолько переходя границы даже своего обычного перфекционизма, что она начала путаться даже в начальной фразе. Даже чувствуя, как ее засасывает в безумный временной водоворот, она держалась изо всех сил. Не то чтобы он обратил внимание, когда она начала плакать. Она все еще могла слышать его холодный, грохочущий тембр. «Ты не понимаешь песню!» Наказывал ли он ее таким изощренным способом? Практиковал какой-то ужасный метод обучения? Каковы бы ни были его намерения, она знала, что сегодня спела хорошо! Она была уверена! Теперь она зарылась лицом в мягкую подушку, желая отключить свой разум, как в то утро, когда она вошла в музыкальную комнату, чувствуя себя отрешенной и пустой, онемевшей под его взглядом, всего лишь глупой мухой, угодившей в вязкий янтарь. Ей было уже все равно, и тогда на место опустошения пришла ярость, она как будто стряхнула с себя стесняющую оболочку физического тела, что-то в ней бежало из той комнаты, и с четвертой попытки она наконец-то стала музыкой. Она пела идеально. Выворачивая душу до конца песни. — Хорошо. Снова. Снова. Она не могла слышать это слово! — Изысканно, — его похвала была скорбной, богатой и звонкой. Этот невероятно красивый голос. — Теперь эти ноты зазвучали в твоей душе. Эрик сожалеет об этом. В экстазе и тошноте Кристина лишь кивнула, почти не понимая его слов и не заботясь об этом, потому что знала, что осталось отработать последние произведения — дуэты. Предвкушение вибрировало в пальцах рук и ног, бежало вверх, кололо теплыми разрядами затылок. Она подошла ближе к пианино. Прошло так много времени с тех пор, как она слышала пение Эрика, и, как всегда, его голос был потрясающим, превосходящим любой другой звук на этой грешной земле, большее, чем могли уместить ее воспоминания. Она запела, обнаружив, что ее душа тоже знает эти ноты. Ей не мешали слова песни, слова любви и тоски. Она была актрисой, не так ли? Она играла. И когда их голоса наконец слились воедино — душераздирающие и восторженные, Кристин, стремясь воспарить, закрыла глаза. Затем Эрик оборвал пение. Он встал из-за рояля. Кристина подавилась своей нотой. Ее глаза слезились. Эрик не смотрел на нее. — Достаточно. Ты свободна. Но почему? Она пожалела, что так быстро повиновалась ему, не требуя никаких объяснений. Возможно ли вообще угодить ему? Заведомо проигрышное дело. Ей хотелось услышать его голос — внимать ему столько, чтобы стереть из памяти его лицо. Она стиснула зубы от стыда. Под подушкой на ее лбу выступили капельки пота. Она села и потянулась к тумбочке за мобильным телефоном — единственными часами в ее комнате. Было еще так рано, всего четыре. Неужели время вообще остановилось здесь? Она немного виновато посмотрела на экран, подавляя желание выключить режим «Не беспокоить». Она не скрывала то, что принесла с собой телефон, хотя и знала, что Эрик этого не одобряет, он всегда был категоричен в том, что ей не следует ни на что отвлекаться. Тем не менее, даже если она пользовалась телефоном прямо у него на глазах, он только хмурился. Это было заметным улучшением по сравнению с началом их… знакомства… когда он был более… радикален в своих домашних правилах. Сейчас было почти смешно, с какой силой он швырнул ее телефон из окна второго этажа ее комнаты. Почти смешно. Она проследила длинную трещину на экране. Она вспомнила его слова после прерванного зазвонившим мобильным урока. «Эрик сожалеет об этом». Это было извинение? Выражение сочувствия? Возможно, и то, и другое, хотя, по ее опыту, Эрик не особенно хорошо умел выражать раскаяние за причиненный вред. Но это не значит, что он не осознавал причиненного вреда, и даже не значит, что он не раскаивался. Чем больше и больше она узнавала его — насколько это вообще было возможно — тем больше понимала, что, несмотря на его тщательно выверенную постанову и исповедуемую мизантропию, он нес тяжелое бремя сожалений. Хотя, возможно, он сожалел только о себе, не задумываясь о страданиях других… Это было достаточно тяжело определить. После того, как он разбил окно ее телефоном, он замер на мгновение, пока она, испуганная, не начала плакать. Тогда он схватился за грудь и выбежал из комнаты. Сквозь осколки стекла Кристина наблюдала, как он обыскивает влажную землю под окном, перебирая папоротники и ветки. Когда он вернулся и положил телефон на стол, отказываясь смотреть ей в глаза, она с удовлетворением отметила грязь на его прекрасном костюме и увядший лист, прилипший к колену, и не стала прерывать его яростный поток слов самоуничижения. И хотя он заменил окно в тот же день, он не извинился. Она отказалась от его предложения заменить телефон. Он показал себя непостоянным человеком, склонным к вспышкам разрушительного гнева, и это то, о чем она не должна забывать. Он был так ужасно зол. И все время так глубоко несчастен. Он пытался доверять ей. И, когда он снова стоял на четвереньках, с обнаженным лицом, а проклятия и крики закончились, утонули в его стонах и ее плаче, выбившиеся пряди ее волос запутались в его мертвых, серых пальцах, была ли она удовлетворена тогда? Почему, почему она была здесь? Она снова подумала о своем экране, портале во внешний мир, обо всех тех людях, приглашающих ее в свою яркую, полную жизнь, но на самом деле она не хотела видеть фотографии с наигранным весельем, праздничные фотосессии или удачные кадры бывших одноклассников. Особенно ей не хотелось видеть неизбежные сообщения от Рауля. Возможно, он прислал очередную яркую строчку эмодзи или слишком заманчивое предложение сходить на концерт, или свое любимое: «Просто передаю привет». Или, что хуже всего, может быть, его родители хотели ее видеть — «в конце концов, друзья все равно приходят на ужин». Кроме того, по какой-то причине Рауль в последнее время стал посылать ей забавные изображения неуклюжих щенков. Они были милыми, бесспорно. Она помечала их крошечными сердечками. Не было ничего страшного в том, что ее бывший, как казалось, забыл, что она отдавала предпочтение котятам. Вздохнув, Кристина положила телефон обратно в ящик. Она села на край кровати и уставилась на высокий белый потолок комнаты. Затем на забитую книжную полку, пыльные DVD-диски, изящную стереосистему. Рюкзак с вещами и доска «Эрудита» — как унизительно. Потом сверкающая акустическая гитара в углу, рядом с подставкой для нот и свежей бумагой для записей — подарки Эрика, и все потому, что однажды она сделала одно меланхоличное замечание о том, что сама пишет песни. Поистине щедрый жест, но теперь вид новой гитары и нетронутой бумаги заставил ее покраснеть и почувствовать тошноту. Она встала и подошла к окну, глядя вниз с покатого склона краснолесья на горизонт и далекий океан, невероятно огромный и неподвижный. Она чувствовала себя такой одинокой. Бедный Эрик. Он построил дом с видом на океан, а сам проводил дни под землей. Всегда один в своем подвале, такой упрямый, худой и бледный. Но нет, его бледность, его острые углы и темные впадины — не все это было его виной, не так ли? И он не полностью избегал мира… иначе зачем финансировать театр? Зачем присутствовать на каждом прослушивании? Зачем создавать такую элегантную маску? И все же он остался здесь, его гений погребен во мраке, как драгоценный камень в самой глубокой шахте. Это было неправильно, несправедливо. Совсем нечестно. Она прижала ладонь к груди, заставляя боль в сердце утихнуть. Она вспомнила, как на следующий день после разбитого окна он настоял на игре в карты. После пары раундов, к ее изумлению, ее трефовый валет прошептал загадку. Ее бубновая тройка начала жаловаться. И вскоре, хотя он сидел неподвижно и как будто полностью безэмоционально, он заставил все ее карты шутить, петь и препираться диким множеством голосов — он устроил маленькое, абсурдное кабаре. Она помнила, как сгибалась от смеха. Она помнила тепло в его блестящих глазах. Она поднялась, прошла к столику и нацарапала записку на листке бумаги: «Прошу, давайте встретимся в столовой до ужина». Ее настольная игра была глупой идеей, но она должна была попробовать.