Те - в Манян

Он пытается, с другим. Выходит не очень. Он не добирает в нём главного — нет полноты ощущения и чувств, ноль на ноль, ноль на один, всё на ноль. Ну и пусть! Хан Джувон очень старается. Это дело самодисциплины и привычки. Он молод и талантлив, и он научится. Другой — у него и лица то нет, мешок с соломой из ужастика, Джувон обезличил его — снимает с вспревших рук одноразовые стерильные перчатки и называет его фриком, психом, снобом и в довершение, разрядить обстановку,  красивым причудливым мальчиком; он вытирает потные руки о край футболки и ждёт продолжения с психом, смешно, рисковый малый; возможно, он пересидел на трукраймах и на всякий случай овладел приёмами самообороны, кто его разберёт. Джувон снимает с члена презерватив и забывает о «слоне в комнате», едва резинка завязывается в узел. Прогресс есть. Раньше Хан Джувон был в одной части гостиничного номера, а его обеззараженный партнер в другой, всё было издали, никакого контакта. Кожа к коже — забудьте. Теперь он продвинулся дальше по ебле-лестнице. Уровень за уровнем Джувон воспитывает в себе приспособленца. С Ли Донсиком было иначе, проще, потому что спонтанно и дерзко со стороны напарника, обоюдоостро: там было не до защиты, о перчатках и речи не шло. Небезопасно и самонадеянно — да, но много ли ты можешь, когда тебя буквально втрахивают в диван, а ты и рад, плотно прижавшись, тереться о чужой член, давать вести руке, над которой не так давно раскаянно склонялся. Даже если бы Джувон мог, он бы не стал портить момент, охлаждать тёплое щекочущее чувство в животе, терять тяжесть тела над собой. Теперь и близко нет подобных ощущений. Хан Джувон не ищет их. Он и без них функционирует, для выживания они не нужны. Отвлекающая сиянием и перепадом  температур безделушка. Он просто трахает чужую руку, как собака, и считает это прогрессом. Пустышка. Никакой наполненности. Пластмассовый единорог с полки «хит продаж» в разрезе такой же пустой. Хан Джувон обманывается и лезет не в те руки. Те — в Манян, перебирают бумажки в полицейском участке и ищут стариков с деменцией. Помнит ли он о том, как на них смотрелись потёки спермы, и что они, вымытые, чистые, выводили на спине? Кажется, он уловил связь с чем-то вроде — 사랑해요. Мог ли Донсик такое исполнить? Или же инспектор Хан выдавал желаемое за действительное? Напомнить ему, им обоим? У Джувона есть машина, в машине бензин, в кармане телефон, в телефоне гугл-карты, в груди сердце, в сердце Ли Донсик — выходя из игры, Донсик сохранился в ней, чёртов гений. Надо было извернуться всем собой и суметь так же, нахально засесть в человеке и с самым отрешённым выражением лица делать вид, что находится там давно и по праву. Психи не всегда улыбаются во весь рот. Кан Джинмук тому доказательство. Хан Джувон едет в ночь. Он едет дёргать тигра за усы. И он готов пораниться. Неразумное дитя. Даром, что ли, правила техники безопасности написаны кровью?.. В Сеуле уже от нагретого асфальта и бетона можно схватить тепловой удар. Ночью — злое солнце убрано в подпол — жара снимает с города свою липкую плёнку и дышать становится куда легче. Воздух провентилирован и готов к использованию. Хан Джувон хотел поехать днём, но в машине сломался кондиционер, и он отложил поездку в сауне на колёсах до вечера. Эта ненамеренная задержка позволяет не гнать на все деньги, сломя голову, а прикинуть, кто ждёт его в Манян. Пожалуй, Джэи не бросит его, прибейся он поутру к её мясной лавке островком мусора. Они иногда списываются. Она зовёт его на макколи и самгёпсаль. Он в дни повышенной интернет-активности спамит кулинарными тик-токами. Все довольны и никто не упоминает Донсика. До тех пор, пока не выпьет. Соджу одинаково подходит, как к мясу, так и к рамёну, что в Сеуле, что в Манян. Когда выпьют, одного тянет допрашивать, хвастаясь тем, что не дурак применить полицейский произвол к особо несговорчивым — белопальтового моралиста, идеалиста и ещё хер знает какого «та», ха! — второго несёт, как с горы, кубарем на шпагате, и он отыгрывает обвинителя, мол, почему, собака такая, сбежал. А он не сбегал. Ему пожелали хорошо кушать и указали на дверь. За дверью был сад с незатянувшимися ямами перекопанной земли, за садом дорога, автострадой в Сеул за повышением. Расклад прост, точен и ясен. Быстрее, выше, сильнее, без меня. Он уехал в два ночи, и сейчас нынешний Хан Джувон встречается с собой прошлым на третьем светофоре перед поворотом на Манян. Вокруг чёрные остывшие поля, выплывший с них же на трассу туман и ни души. Вот и он тогда подумал — души у тебя нет, Ли-Дон-Сик. Состарься с ровесником, сказал Донсик, а он услышал — брось меня, посреди тростникового поля и брось, беда ты моя. Джувон, еле управившись с рубашкой, прорези для пуговиц слишком узкие, неподдающиеся — кто придумал? ах да, подарок Донсика — усложни жизнь в чём только сможешь — звал его с собой в Сеул в центральное управление. Упрямец. Ребёнок, что не отпускает верёвку, на конце которой перевернулся игрушечный грузовичок. Донсик не стал разводить чайные церемонии на пустом месте и сказал чёткое, как профиль Геракла на греческой монете, нет. Неподдающийся, это про него. Рубашка сразу стала теснее в плечах. Это Джувон дулся. Никто за ним не поедет. И потеряются они в этом мире двумя стариками с деменцией. Жаль. Мотивирующая речь в духе — ты достоин того, кто бросит всё и… достаточно эгоистично, правда? — ему бы не повредила. Она бы подняла уровень сахара в крови и заодно самооценку. Донсик, уронив эти два показателя, одной своей реакцией тела вернул их к прежним значениям: его долбануло психосоматикой. Голова  разошлась во взглядах с телом. Старо как мир. Провожая Джувона до двери навстречу четырём годам безвестности, Ли Донсик заметно припадал на одну ногу. Старая закоренелая травма, о которой не в меру рьяно заботился Хан Джувон — здесь он расстарался вовсю, дойдя своим умом до нетрадиционной китайской медицины, ингредиенты у этой альтернативной медицины задолбаешься дом проветривать. Предательство плоти — жирный клиффхэнгер. О, как это скучно, Господи. Больная нога давно его не беспокоила, а тут пошла в пляс. Донсик сделал вид, что не заметил. Земля под ногами порой нестабильна, кто ведает, где, в какой момент и в каком измерении она просядет, и ты спотыкнёшься. Хан Джувон ответил тем же, не словив его под руку, о чём потом долго жалел. Тогда-то тело Донсика короткой вспышкой беспомощности просило не уходить, а о чём оно попросит сейчас? О чём попросит сам Джувон через средство коммуникации — язык, а не хренову психосоматику?.. Он не знает. Выключеный в доме Донсика свет тем более. Блядство. Сколько безжизненности в этих окнах. О чём это он? На часах далеко за полночь. Кто ему задолжал свет? Кто, как Джэи для матери, будет держать для него ключ? Они не сроднились, так что… На счастье Джувона Донсик не запирает двери и игра с незаконным проникновением в жилище продолжается. Какой там счёт, тридцать — тридцать? Ли Донсик его всегда ловит, будто страховочные тросы падающий лифт. Хан Джувону только это и надо. Поймай меня, а удержусь я как-нибудь сам. В доме темно. Света фонаря с улицы хватает, чтобы не вынести бедром угол комода. Прежде чем пройти вглубь дома, он разувается и наощупь, по старой памяти, слева от двери находит тапочки. Тапочки на своём месте, значит, его ждут. Ни дать, ни взять — умозаключение нарцисса. Шага через три нарцисса сменяет паникёр, тот врубает пожарную сигнализацию и готовится к эвакуации, но там, где можно выйти через дверь, он выходит в окно. Что если у Ли Донсика есть кто-то такой же другой, какой был у Джувона? Он видный мужик. Джувон в бытность их короткосрочного незрелого романа не доверял никому из кружка мясной лавки Джэи. Глазами на Донсика зарились многие. А отношения Ли Донсика и Пак Чонджэ он до сих пор не подвёл ни под одну категорию. Даром, что Чонджэ выбыл из гонки. Джувон подозревал всех. «Пак Чонджэ, Ю Джэи, Нам-сонбэ, О Джихва, О Джихун, Чо Гильгу, Хван Гванён» — имена из прошлого стоят плечом к плечу. Ревность лезет из него сорной травой и сейчас, правда, имён поубавилось, но от этого не легче. Будет неприятно обнаружить в кровати Донсика кого-то, кто не он — Хан Джувон. Бей или беги, инспектор Хан. Решено — он ударит на бегу. Причина всеобщей мобилизации его организма за спиной. Скрип полов. Неторопливый узнаваемый шаг, прогулочный. Пусть только попробует сказать, что у него не пацифистический настрой и правая рука готова угостить свинцом из табельного оружия. У Ли Донсика слишком расслабленная походка. Скрытая в притворном наплевать угроза? С чего бы? Хан Джувон не делает сверх того, что уже делал раньше. Он вторгался, в него вторгались, он так-то, между прочим, тоже сам себе частная собственность. Щелчок. Электрический ток проходит через нити накаливания. Свет, стеганувший по глазам, изымает Джувона из темноты, оживляет, сформировывая из скользящей тени человека. Он поворачивается к источнику его чаяний. Ли Донсик со сложенными на груди руками притёрт плечом к стене. На нём зелёный анорак и спортивные штаны. Кажется, Джувон чему-то помешал, в два сорок ночи. Пробежка? Судя по сложному выражению лица Донсика — отбежка от тебя, инспектор Хан. Как бы ни так. Он его золотой телец и хрен он от него откажется, и на перерождение пойдут вместе. Джувон вцепится и не отпустит. Позже. Пока он на почтительном от Ли Донсика расстоянии. Главное в охоте не спугнуть добычу. И хороший нож. — Почему нынешние дети такие непослушные? — голос Донсика тих и глух. Кто здесь и на охоте, так это он. Или же Джувон для него просто ребёнок-лунатик, которого нужно отвести в кровать и уложить спать. Хан Джувон нацеливается на долгий разговор, что по интенсивности не уступит игре в сквош, но Ли Донсик был бы не Ли Донсиком, не сделай он ошеломляющий ход. Бритва Оккама наяву — не множь сущее без необходимости. Он подходит к нему привычно близко — чего-чего, а поочерёдное проявление близорукости их визитная карточка; О Джихва эту их близорукость описала, как надежды на поцелуй — и выдаёт: — Переоденься, добежим до Джэи, поедим мяска, — Донсик кладёт свою руку ему на предплечье, чуть сжимает, проверяя не мираж ли он, красивый мальчик. Не мираж. Джувон бережно гладит ладонью его руку под серию техногенных взрывов за грудной клеткой. Бам! Бам! Бам! Он позволяет себе вольность и быстрым движением перемещает ладонь на грудь Донсика. Ему необходимо убедиться, что катастрофа у них одна на двоих. Он выдыхает — одна. — У Джэи бессонница от жары. — Я знаю. — О, посмотрите-ка на этого умника, всё он знает, — в отличие от насмешливого тона в голосе, глаза Ли Донсика говорят «спасибо, беда ты моя упрямая».