Хотелось.

В покрытой мраком комнате совсем холодно. Она перекатывает в руке кольцо, играется прямо у него на глазах, пока он собирает свои вещи. Кучу вещей, настоящую кучу. И ведь подумать только – все это время эти вещи хранили в себе кучу теплых воспоминаний. Под неуклюжестью тонких, подернутых голоданием, пальцев кольцо выкатывается, падает со стола и с мерзким "шмяк" падает на пол, прокатывается дальше и заезжает куда - то за холодильник. Ну вот. Теперь она его не достанет. А он видит это, снимает свое и отправляет следом, но чуть подальше, чтобы уж совсем - совсем точно никогда не достать. Она морщится. Неприятно. Они молчат так долго и так угнетенно, что она и вовсе, кажется, чувствует, как губы неприятно обсохли, слегка прилипая друг к другу. А он уже собрал вещи. Топчется у порога, неловко потирает затылок. Она закуривает. Перекатывает сигарету меж искусанных губ и смотрит в окно. Не хочется смотреть в эти золотые глаза, в которых раньше так безвозвратно тонула. Еще и без оглядки, вот дура. И сейчас тонет, впрочем. Просто раньше была рука, вытаскивающая из этого омута и держащая на плаву. Рука есть и сейчас: старательно давит на горло и валит на дно безучастное тело, она не сопротивляется даже - тонула уже, кажется, больше десяти раз. Он оказывается рядом в одну секунду и от этой близости спину покрывают неприятные мурашки – опасно. Она выдыхает клуб сигаретного дыма прямо ему в лицо, старается оттолкнуть, отстранить от себя, вырваться. А ему лишь бы хны – накрывает ее руку своей, второй гладит шею, после – щеку. — Зачем? — хрипло вышло. Совсем не презентабельно. Он сужает золотые зрачки и хмурится. — Хочется. В последний раз. Его губы шершавые, ее – ничуть не лучше, его — с привкусом меда и темного шоколада, кажется. Ее — с запахом дождя и металлическим привкусом то ли крови, то ли дешевых сигарет. Но им обоим нравится. Губы терзают друг друга, грубо и безжалостно, словно стараясь оставить шрамы – напоминания друг о друге, хотя на теле разных меток целая куча – от засов до укусов, но все они пройдут, обязательно пройдут. А воспоминания? Вот, где настоящий шрам. Никогда не вылечить и никакие контрактубекс'ы тут уже не помогут. Влажный язык властно скользит внутрь, совсем противно и нахально – но им все еще нравится — а ведь раньше так нежно касался, сейчас совсем не то. Здесь законченная глава. Лечить уже нечего, только плакать, да собирать пепел, а он рассыпается и вовсе проскальзывает меж пальцев, мол, положи, не трожь, вот же дура. Отстраняется слишком быстро как - то – ей совсем не хватило – а уходит еще быстрее, нарочито громко хлопнув дверью. А мысли теперь путаются. Вот наглец. Она бросает взгляд на пол под холодильником и вздыхается совсем рвано – почти всхлипывает — ну зачем целовал, мерзавец. — Хотелось. В последний раз. — В унисон собственным мыслям отвечает сама себе.