нужно просто немного потерпеть

«Сколько раз говорил ему не шляться в темноте одному, просил же, блять, умолял быть осторожнее! Упрямый!», -Волков орёт в стену, не надеясь на ответ. Разумовский неожиданно для него издаёт нечленораздельные звуки, больше походящие на стон. Очнулся. Олег в ужасе и трепете вздрагивает, сердце настолько ускоряет свой ход, что, кажется, пульс отчётливо слышен даже посетителям Петергофа. Мир схлопнулся до пределов квартиры, которую даже и квартирой не назовёшь. Так, затхлая тёмная комната, но такая уютная и памятная для них обоих. В студенчестве они здесь сутками торчали, готовясь к зачётам и экзаменам, заливая усталость кофе и дешёвыми энергетиками. Серёжино сердце явно за это спасибо не сказало, и Волков хоть и сам не следовал своим советам, на рыжего ругался. Он вечно за Разума переживал и до сих пор переживает. Серёжа засиживается за работой, забывает нормально питаться и спать. На просьбу взять тайм-аут Разумовский вечно раздражался, кричал, просить свалить нахрен и не мешать, «у тебя вообще-то рабочий день окончен, от кого защищать меня собрался, от алюминиевых банок!» — От тебя, Серёж, тебя надо защищать от тебя! — Олег хоть и всегда спокоен, но в таком случае едва сдерживал крик отчаяния. Рыжий его никогда не слушает, думает, что лучше знает. Хотя по факту свою жизнь рушит собственными руками. — С чего такая забота? Кто ты такой мне указывать? — С того, что я тебя люблю! Вот, блять, с чего! — Олег тогда кричал на пределе собственных связок, на уголках глаз собрались капельки слёз и при взмахе чёрных ресниц тонкими струйками потекли по щекам, оседая в щетине. Серёжа тогда подавился газировкой, пытаясь переварить брошенные в пылу слова. Разумовский отвёл взгляд, лишь бы не столкнуться с волковским, сделал глубокий вдох и шумно выдохнул. Руки его затряслись, губы задрожали и искривились в попытке сдержать бурю эмоций. Сейчас бы провалиться сквозь линолеум, перестать существовать. Серёжа давно хотел и не решался произнести то же самое, ещё с детдома, но просто не мог, потому что это неправильно. Волков выпалил это и тут же пожалел, решил, что прямо сейчас собственноручно оттолкнул самого близкого человека, напугал и поставил в неловкое положение. Татарин пытался найти поддержку в глубоких синих глазах, в мимике, выдающей рыжего с потрохами, но не мог. — Серёж, я не это имел…не в том смысле…бля… — Я тоже тебя, Олег. — Что ты сказал сейчас? — Взаимно, Волков. Вот что. Олег на трясущихся ногах подошёл к дивану, на котором Разумовский днями и ночами просиживает, выполняя на заказ студенческие работы, клацая по клавиатуре так, что невозможно уснуть. Каждый шаг кажется семимильным, невыносимо долгим, потому что нет ни малейшего понятия, что делать дальше. У Серого дэдлайны горят, любая минута простоя непростительно ударит по нервной системе, но сейчас случай просто исключительный. Разумовский наконец осмеливается заглянуть в ледяную бездну волковских глаз и усмотреть там какой-то ребяческий восторг, переполненные искрящимся счастьем глаза завораживают. Рыжий хлопает по дивану подле себя и приглашает Олега присесть. И тот слушается. Плюхается рядом на диван и замирает в статичной позе: тонкие длинные пальцы сомкнуты в замок и подпирают лоб, взгляд уставлен в пол. Серёжа долго медлит, затем решается коснуться его плеча, и татарин вздрагивает от неожиданности, словно лёгкое касание руки жалит и жжёт. — Олег, ну ты чего? Расслабься, всё хорошо. -Господи, я правда это сказал? — И я правда ответил взаимностью. Блять, я тебя люблю, понял меня? А ты нихуя не замечал. — Серёж…сегодня же не первое апреля, ты шутишь так? — У тебя была девушка, и я уже понял, что мне ловить нечего. Ты её на этом диване трахал, а я убегал отсюда, лишь бы этого не слышать. — Мне очень жаль, Лис. Правда. — Покажи, насколько тебе жаль! Волков опешил и не смел двинуться с места около минуты (читать — вечность), а затем положил ладони на веснушчатые щёки Разума и накрыл его мягкие губы своими слегка шершавыми, потрескавшимися от мороза. У обоих перехватило дыхание, теперь не существует ничего — лишь бешеное сердцебиение и дрожь в поджилках. Дальше — смертельно и совершенно нельзя. От Волкова пахнет «Блэк Афгано» — резкий спиртовой парфюм, который ударяет по рецепторам и заводит моментально и донельзя. С кухни доносится аромат имбирного печенья. Скоро новый год, а они даже ёлку не купили ещё — денег нет. Да и к чему эта ёлка? Волче вспоминает этот трепетный эпизод, когда глядит на раненого Разумовского. Сейчас он настолько мощен в плане влияния в пределах страны и за границей, но постоять за себя не в состоянии. Они в башне обсуждали что-то, диалог превратился в жёсткую словесную перепалку, Серёжа так взбесился, что не смог этого выдержать и вылетел из офиса, как ошпаренный, отключил телефон и перестал выходить на связь. Его дома не было целый вечер, сперва Олег просто сидел на его рабочем кресле, пытаясь переварить эти острые, как лезвия бритвы, слова, а затем наччл думать, куда же рыжий мог запропаститься. Обошёл все бары, проверил эту самую квартиру, но здесь было пусто, обзвонил все больницы, когда к часу ночи Разум не объявился. Волков уже отчаялся, но, проходя мимо очередной тёмной подворотни, краем глаза заметил силуэт. В голову сразу закралось опасение, что это он, его тупица, сейчас он просто не мог назвать Серого иначе. Конечно, эти десять секунд он пытался себя убедить в том, что это просто какой-то пьяница. Стоило подойти чуть ближе, Волков сразу же разглядел рыжую копну волос. Окровавленную. Это было заметно даже при столь скудном освещении. Олег медленно опустился на колени, перед глазами предстала полная чернота, в голове зазвенело смертельно, приближая телохранителя к обморочному состоянию. Волков машинально схватился за серебряную подвеску в виде волчьего клыка — всегда так делает, когда нервничает. Сделал глубокий вдох, пытаясь остановить поток слёз и начал прощупывать пульс. Есть. Живой. Значит, ещё есть шансы. «Какой же ты кретин, Серёжа, что мне, блять, делать теперь?» — заорал так, что голос раздался гулким эхом в пустоте. Мужчина приподнял его, подхватив под спину. Без сознания, просто отлично. Принялся перебирать пряди. Кровь на волосах не его. По крайней мере, на голове ран нет. А вот с плечом явно что-то не так, но вправлять вывихи придётся когда Серёжа очнётся, тут нужно ориентироваться на болевые ощущения. Рубашка изрезана, в районе правых рёбер всё в крови. Ранение глубокое, но если бы было повреждено лёгкое, то рыжий бы уже не дышал. Скорее всего, вырубился от болевого шока. А судя по сбитым костяшкам, он ещё и навалял кому-то. Олег выругался от бессилия, предвкушая, как он будет орать, когда Волков начнёт вправлять кости и зашивать раны. В их старой квартире точно есть хирургический набор, после Сирии он оставил его себе, не раз приходилось вытаскивать соратников с того света. И этого он вытащит. Машина, слава богу, прямо за поворотом, поэтому Волче поднимает Разумовского и на себе тащит. Дорога до убежища короткая, но тянется целую бесконечность. Олег то и дело оборачивается на друга, боясь пропустить хоть единый его вздох. Вдруг это его последний? Так, без паники. У Олега это всё проносится перед глазами. Серёжа морщится, болевой шок проходит, и боль захлёстывает сознание рыжеволосого. Он невольно дёргается, в глазах отпечатывается весь ужас положения. Рыжеволосый не переносит боль, а сейчас от её силы не может произнести ни слова. Олег садится рядом. — Тише, тише. Всё хорошо, ты живой, — Волче вымученно улыбается. Пока готовил инструменты и ампулы с лидокаином, перетрясся и перепсиховал. Еле нашёл обезболивающее среди ночи и тонкие иглы для шприцев, чтобы Серёжа мог вытерпеть все манипуляции. Ему жалко Разума, но это придётся сделать. — Бля… — Знаю, Серёж. Тихо. Дыши. У тебя вывихнуто плечо. Нужно вправить. Это больно, предупреждаю, но не бойся, больно будет не долго. Серёжа трясётся, на глазах выступают слёзы. Олег придвигается ближе, от рубашки он его избавил раньше, чтобы не травмировать лишний раз при полном сознании. Усаживает так, чтобы тот опёрся о спинку дивана. Берёт его за плечо, Серёжа жмурится и дёргается, боится. — Считаю до трёх, на три глубокий выдох, так легче. Готов? — Серёжа кивает, осознавая безвыходность положения, — Раз, два…глубокий выдох…три! — Олег резко дёргает, сустав с сильным хрустом становится на место. — Ты как там? Жив? — Пиздец, — Разум дышит резко, рвано, но не кричит, сдерживается, сильно закусывает губу до крови. — Так, это мы сделали, но вот у меня есть ещё новость… — Блять, какая? — голос жалобный, Серёжа вот-вот сорвётся на скулёж. — В боку не щипет? Серёжа опускает взгляд и видит глубокий разрез по ребру, прямо до кости. — Сука, и что…с этим делать?..- от вида крови Серёже всегда дурно. — Извини, это придётся зашить. — А ты это.умеешь? — Серёж, я умею всё после войны. Сто раз это делал. Обычно мы зашивались прямо в окопах грязными иголками, а тебе повезло, сервис уровня люкс, поставим обезболивающее, совсем ничего не почувствуешь. Волков видит, как ему больно и страшно, а ещё непонятно, как его угораздило. Но мысли наперёд лишь усиливают тревогу, поэтому Разум закрывает глаза и пытается успокоиться. Волкову он доверяет, в отличие от врачей, которые явно бы так не старались. Голова гудит, как после жёсткой попойки. Олег гладит его по щеке, а затем легко в неё целует, ощущая солёный привкус слёз. — Я сейчас, а ты расслабься. Волков берёт с кухонного стола инструменты, от вида которых у рыжего подступает тошнота. Серёжа с детства не выносит уколы, а тут придётся пережить сперва укол, а затем кучу стежков. Но он утешает себе тем, что потерпеть неприятные ощущения минутку легче, чем терпеть всю процедуру на живую, поэтому уже смирился. Волков вскрывает ампулу, обычной иголкой набирает лидокаин в шприц, скручивает и меняет на тонкую, не толще грифеля от механического карандаша. — Так, ложись, чтобы удобно было, на бок. Давай, быстрее начнём, быстрее закончим. Серёжа не сопротивляется, ложится. Волков водкой смачивает ватный диск и прикладывает к ране. Разумовский не может сдержать крик, жжёт безумно. — Всё, уже всё. Потерпи. — Олег, я не хочу терпеть! — Нужно! Я знаю, что больно, но нужно потерпеть. А как иначе? Сейчас будет немного неприятно. Дыши глубоко. Серёжа предпочитает не смотреть, прикрывает глаза, пока Волков обкалывает рану обезболивающим. Серёжа шипит, но держится. Бок начинает неметь. Оно действует полностью в течение пятнадцати минут. Так что у них есть время обсудить произошедшее. — Теперь полежи, уже больно не будет. Рассказывай, кто тебя это? — А я ебу? Я уже домой хотел возвращаться и тебе позвонить, но я потерял телефон, и всё. А потом у меня попросили закурить, сигарет не оказалось, и они на меня напали, я одному врезал, а второй ударил ножом. Дальше не помню нихера. Очнулся тут. — Ты не человек, ты — приключение на жопу, Лис. Пиздец просто ходячий, а не человек, — Олег хочет сорваться на крик, но не смеет, ему ведь и так плохо. Оба молчат. — Олег… — М? — Прости меня…я не хотел. Я правда не хотел. — Ничего. Сейчас подлатаем тебя. Ты молодец, всё будет хорошо, солнце. Волков гладит его по волосам, окрасившимся в алый цвет. — Это моя. С руки. Я пытался кровь остановить, все руки испачкал. Блять, белая рубашка… — Тебе не похер на рубашку? Куплю тебе новую, только не ной. Ну что, готов? Я сейчас надавлю, ты чувствуешь что-то? Больно? — Нет, только давление, и всё. Олег придвигает к дивану журнальный столик, берёт хирургическую иглу и пинцет, обрабатывает водкой, вдевает нить и выдыхает. — Так, теперь лежи спокойно, ты ничего не почувствуешь. — Верю, Волче, верю, — Серёжа улыбается. Олег делает первые два прокола, образуется стежок. Повезло, что рана не рваная. Серёжа спокойно дышит, расслабился. Волков ему благодарен за это, сильно облегчает задачу. Удаётся закончить за десять минут. Серёжа совсем успокоился. — Ну вот и всё, свободен. — Как всё? — Молодец, вытерпел. Будет больно, когда обезбол отпустит, но это ты выдержишь. Серёжа осторожно переворачивается на спину, чтобы на задеть швы. Волков нависает над ним и впивается в родные губы одновременно нежным и грубым поцелуем, он чертовски долго этого ждал. В этом действии всё: страх, напряжение, любовь и злость на него и на себя, что не защитил вовремя. От него самого и себя, от мира. Серёжа кладёт дрожащие руки на широкие плечи, сминает ткань водолазки, проходится пальцами по серебряной цепи, ногтями шкрябает по массивным звеньям. Волков стонет в поцелуй, когда ощущает собственный стояк, упирающийся в ткань джинсов. Хочется взять его грубо, войти жёстко, вдолбить в этот диван, но так и швы разойтись могут, и тогда насмарку битый час этих игр в хирурга и пациента. А если честно, Серёжу возбуждают ролевые, даже намёки на них в быту, и Волков в роли хирурга раззадорил рыжего не на шутку, потому что либидо у Серёжи основано на агрессии и страхе. Врачей он боится, и одновременно эта тема его заводит. Олег так старательно делал свою работу, что пришлось зажмуриться не потому что страшно смотреть, как огромная изогнутая игла входит в кожу, а болезненно и мучительно терпеть волну желания, стремительно подступающую и сносящую всё на своём пути. Серёжа ёрзает бёдрами, сам хочет почувствовать объёмный член татарина в себе. Волков боится навредить, это сейчас он не чувствует, а вдруг ему очень больно, но он просто не ощущает этой боли? — Серёж, я не могу… — Всё хорошо, сделай это осторожно, и всё… Щёки у рыжего покраснели, смесь возбуждения и дикого желания уснуть такая ядрёная и бьёт по мозгам. Он позволяет Волче вытворять всё, что тому угодно. — Что ж, ты сам этого хотел… Волков принимается стягивать с Серёжи брюки, за ширинкой следует пуговица. Разум приподнимает бёдра, облегчая задачу существенно. Стеснения нет, они давно этим занимаются, но этот перерыв затянулся, слишком долго Разум был занят обновлением «Вместе». Принять его будет не так просто. Серёжа совершенно обнажён перед ним, беззащитен в цепких руках желания. — Давно у нас не было…раздвинь ноги слегка. Вот так. Олег тянется к своей сумке и достаёт оттуда тюбик со смазкой. — Так, не понял, — Серый в недоумении. — Откуда там смазка? Ну вдруг застрянем в лифте и приспичит трахнуться. В твой узкий зад без неё не влезть, уж прости. Серёжа смеётся. Волков надавливает на пальцы обильное количество, приставляет подушечку указательного ко входу и осторожно массирует, позволяя расслабиться. Палец скользит внутрь, Волков чувствует сопротивление мышц. — Ай… — Знаю, неприятно. Всё хорошо. Серёжа кивает, закусывая губу. Олег аккуратно его разрабатывает и думает, что проникновение может стать проблематичным, если он не расслабится и не позволит чувствам стать ярче гласа разума. Олег проникает на всю длину фаланги, двигает внутри и выходит. Наносит ещё больше смазки, присоединяет второй палец и осторожно проникает двумя. Медленно до неприличия. Серёжа чувствует жжение, ёрзает бёдрами и всзлипывает. Ему и хорошо, и больно. Волков нависает над ним и целует кожу белоснежной груди. Толкает пальцы глубже и нащупывает простату. Серёжа выгибается дугой и громко стонет. Возбуждённый член сочится смазкой. Волков массирует чувствительную точку, целуя Серёжу в губы. Ради этого наслаждения можно вытерпеть всю боль этого мира. Ради каждой тягучей секунды. Волче вынимает пальцы, Серёжа уже подготовлен, но раздеться и войти не спешит. Покрывает поцелуями грудь и живот, проводит языком мокрую дорожку, задевает пупок, целует низ живота. Кладёт руку на основание члена, поглаживает по всей длине, задевает головку. — Господи… — Можно просто Олег, ну раз уж тебе угодно… — Прошу, возьми его… Волкова эта просьба возбуждает донельзя, стояк всё более неприятный и жаждет внимания. Олег обхватывает губами чувствительную плоть и посасывает, ласкает языком, причмокивая. Серёжа стонет пошло, по-блядски, как будто это самое большое удовольствие во вселенной. Впрочем, так и есть. — Олег… Волков, выеби меня, я не могу… Олег и сам не может уже, приподнимается и избавляется от джинсов и боксеров, Серёжа шумно сглатывает, когда видит этот большой стоячий член. И как только в него такой влезает… Возвращается к Серёже, широко разводит его бёдра, сильнее сгибает ноги в коленях, открывая доступ к заветному месту, приподнимает бёдра. Волков наносит на член обильное количество лубриканта, приставляет головку ко входу. Серёжа шипит, так сильно хочет. Ему уже похуй, что нет презервативов, он уверен, что татарин больше никого не трахает и не трахал никогда. Подаётся бёдрами вперёд, член довольно легко скользит внутрь, распирая стенки. Серёжа терпит, от такой толщины немного больно, но ещё полминуты мучительного наслаждения и Волков задевает головкой чувствительную точку. Серёжин гортанный стон даёт кардбланш на любые действия, поэтому Волков начинает двигаться глубоко, размеренно, постепенно наращивая темп. Сережа обхватывает свой член рукой и начинает медленно себе надрачивать, чтобы приблизить оргазм. Волков вдалбливает Серёжу в диван, надеясь, что швы не разойдутся. Разумовский срывается на крик, а Волков глухо стонет. Серёжа царапает широкую спину, проходится ногтями по старым шрамам. — Блять, я кончаю, — Серёжа на пике. Ещё три глубоких толчка, и Разумовский изливается, пачкая спермой свой живот. Волков кончает в него с глухим рыком. От взрыва наслаждения перед глазами пляшут точки и завитушки. Волков еле держится, но достаёт салфетку со стола и вытирает Серёжин живот, чтобы семя не попало на швы, а то будет жечь. — Прости меня… за то, что я такой еблан. — Прощаю, Лис. Прощаю…