Hopeless but alive

«Все дело в мгновении, оно определяет жизнь» — Франц Кафка

На улице, и без того по колено занесённой снегом, снова мело. Мелкий, колючий снег хаотичными потоками взмывал над землёй и рисовал узоры под пустым желтым светом фонаря. И так, то затихая, то снова свирепея, вьюга окружала город, заполняла тихим гулом его пустынные улицы. Альбедо шёл, пряча нос за шарфом и прищуриваясь. В его карманах были перчатки, но ладони, уже покрасневшие от холода, он держал перед собой и собирал ими снежинки. Только на мгновение, мерцая под светом фонарной лампы, снежинка показывалась в своей точной, идеальной, гранёной форме. Затем сползала каплей по коже, которую нещадно кусал мороз. Всего секунда, чтобы в деталях запомнить каждую, неповторимую, так бережно и кропотливо сотворённую природой снежинку. И кажется, Альбедо на самом деле запоминал их все. Несмотря на обмороженные руки и легкую боль в горле следующим утром, Альбедо любил метель. Ему казалось, что тихий, ровный снегопад молчит, в то время как вьюга наоборот — говорит. Он слышал в ней снежный хор, единый голос которого рассказывал о чем-то непознаваемом. «Если бы мы понимали её, Природу, — думал Альбедо — мы бы понимали и то, как устроена жизнь. О вечности порой заставляет задуматься именно мгновение. Крохотный ледяной кристалл, в секунду обернувшийся каплей — иллюстрация того, как все рождается и умирает». Дома на столе, среди множества записей и книг, Альбедо нашел толстую, слегка потрепанную тетрадь. На обложке надпись: «Малые мысли о великом мире». Свет настольной лампы плоским, ярким пятном лег на записи. Альбедо пролистал чуть вперед. Следующая — пустая. Сжав карандаш, он начал писать:

«Ноября…

Какое же сегодня? Имеет ли это вообще смысл? Вероятно, нет. Сегодня я думал о солнце, которого не видно уже с месяц. Оно, должно быть, повидало миллионы жизней, и вероятно, знает ключ к разгадке. Солнце — сгусток пламени, утвердила наука. И была права, смотря на мир человеческими глазами. Но кто сказал, что эта оптика совершенна? Будь она такой, мы бы давно нашли тот источник, который заставляет все рождаться, умирать и возрождаться снова. Конечна и моя жизнь, а значит, я так и не узнаю этой тайны. С другой…» — он на секунду прервался в записи — «…стороны, если жизни суждено быть конечной, то мои собственные начало, вся ее полнота и конец и могут стать ключом. Я…» Альбедо перевел взгляд на оконное стекло. За ним все также мело — мерно, бесконечно. В прямоугольнике света — отпечатке лампы, Альбедо видел свое отражение. А за ним — метель. Один щелчок выключателя, и отражения не будет, а метель останется. Но пока оно, полупрозрачное и размытое, но есть. «Тень представления об истине, больше которой нам не увидеть». В эту минуту, нет, в это мгновение он чувствовал себя размером с молекулу, в то время как мир не имел краев. Он отложил записи. За окном по-прежнему мело. *** Утром вьюга поутихла, но её эхо — словно остатки того Голоса, заблудились в улицах и метались по ним редкими порывами ветра. Небо было электрически-бледным, напряженным и каким-то молчаливо-довлеющим. Неясным. — Профессор Альбедо! Тоненький голосок вмиг оборвал эту белесую небесную пелену. Снова Сахароза — самая любознательная из всех студентов, наверное, и в этот раз не обошлась без вопросов после лекции. — П-профессор Альбедо, — повторила она, немного смутившись, — извините, что отвлекаю… Я тут прочитала одну из ваших статей, п-причем нашла случайно, я не знала, что Вы пишете и о философии… Так вот, Вы упоминали там алхимию, я не думала, что Ваше к ней отношение так серьезно! Во всяком случае, серьезнее, чем у многих других ученых, и-и я… Он поднял на неё свои непроницаемые глаза. — Алхимия, значит… Тебя заинтересовало? — О, да! Я давно читаю об этом, на самом деле, но не знала, стоит ли спрашивать Вас… Она восторженно, быстро-быстро о чем-то говорила, а глаза ее сияли из-за круглых очков. Альбедо хорошо знал это чувство вдохновения. Знал, ужасно любил и боялся его. Он помнил, как оно окрыляло, но воображаемые крылья всегда ломаются особенно больно. Что же ей сказать? «Алхимия — это гиблое дело, Сахароза» — и стать тем, кто сломает ей те самые крылья? Или пусть так, но уберечь её от будущих разочарований? «Кем же, ЧЕМ же нужно быть, чтобы иметь хоть малейшую возможность прикоснуться к истине?» Беззвучно вздохнув, он встал и молча направился к двери. — Прошу меня простить, сегодня слишком много дел. Обсудим в другой раз. Он знал, что Сахароза слишком скромна, чтобы вернуться с вопросами, на которые он реагирует холодно. Так случалось каждый раз, когда он не имел понятия, что ответить. «Как мало внутри меня и как много вокруг, в этой великой, непознаваемой Жизни… Но все-таки, и я её часть, как одна из тех снежинок — зачем-то создан и когда-то растаю. У космоса нет времени и пространства, их тоже придумали мы, чтобы хоть как-то объяснить непознанное. Но наше сознание не объемлет все остальные, а значит, не знает всей Жизни. Она непознаваема, потому что она необъятна. Она как бездна, она — и есть космос. Поэтому она и бесценна». На улице было совсем тихо, но небо хмурилось. Должно быть, к вечеру снова закружит непроглядная метель.