вечность и безнадёжность

длится лето в другой реальности – то, где ты со мной не знаком. — хедвиг.

⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ в обеденной темно. не горят канделябры над головой, да и от окон не так много проку, не с сумрачным тёмным пейзажем, что раскинулся за ними. темнота скрадывает яркость, скрадывает цвет: насыщенно красный видится тёмным; багровым, лишь маслянистый свет настольной свечи бликует на россыпи гранатовых зёрен, что в пору бы думать о гранях драгоценных камней, о глубоко рубиновом, — но ей, Алине, зёрна видятся лишь каплями венозной на белом фарфоре. к горлу подкатывает желчь. она смотрит в тарелку и не мигает, зубы стискивает с такой силой, что удивительно, как их скрежет не разбивает повисшую гробовую (едва ли не буквально) тишину. слова колят язык, рвутся в острой потребности прекратить этот фарс: легко было бы бросить короткое “не голодна”, легко было бы перевернуть тарелку с треклятым гранатом, сверкающим в полутьме издевательским напоминанием. (напоминанием о её несвободе, хотя и не отягащает палец тяжесть золота сейчас.) Алина выдыхает. Алина сдерживает себя огромным усилием, тянется за бокалом: пальцы на ножке сжимает крепко-крепко, — благо, калёное стекло выдерживает — а после салютует им, поднимая глаза. Дарклинг выглядит довольным. неприлично довольным, до той степени, что ей этот бокал хочется запустить прямо ему в голову, желание зудит в ладонях, в кончиках пальцев: их всего два метра стола разделяет, но едва ли это вызовет что-то большее, чем саркастичный смех. нелегко ранить бога, бога царства мертвых — тем более. улыбка змеится на его, Дарклинга, губах: он оглядывает её неспешно, взглядом оглаживает, словно приласкивая, обнаженные плечи и ключицы, а после задерживается на цветочном венке в волосах, на рукавах её светлого летнего платья: головой качает укоряюще и, наконец, поднимает свой бокал: — за твоё возвращение, жена. приборы звонко стучат по фарфору; Дарклинг разделывает стейк на тарелке с ловкостью мясника: секунда, нож ударяет по тарелке в двух миллиметров от кончиков пальцев, секунда и снова по кругу с завораживающей ритмичностью. Алина и взгляда отвести не может, вовсе не из желания увидеть, как нож сорвётся и ударит по фалангам — в чистом эстетическом наслаждении. мясо сочится кровью, поблёскивает на свету, совсем как гранат, багровым и едва ли можно уловить запах, не с такого расстояния, но медный привкус всё же оседает на языке, стоит раскусить зёрнышко. никакой сладости и кислинки — сплошная горечь и кровь. сплошное напоминание о её, Алины, жизни. трудно смириться и спустя столетия. следующие она просто глотает, запивая терпкостью вина. проходит вечность, кажется, или две — Алина устаёт спину держать прямо, в плечах начинает противно ломить, — прежде, чем Дарклинг откладывает приборы, салфетку к губам педантично прикладывает. — не скучала? — он поднимает бровь. в словах ни капли любопытства — сплошная неприкрытая насмешка. — ты сам знаешь ответ, — отбривает Алина, меж тем делая крупный глоток красного сухого. морщится слегка, — тяжело не скучать по нектару, не скучать по сладкому земному мёду. Дарклинг откидывается на стуле, блики свечей заостряют его скулы — порежешься, стоит протянуть пальцы; глаза поблескивают двумя антрацитами: сплошной тьмой, где не разобрать привычного кварца, ничего не разобрать. Алина очередной раз, против воли про себя отмечет, что он всё же красив. так красивы только боги. но Дарклинг всё же кажется самым красивым из них, смертельно: опасность таится в чувственным изгибе его губ, в разлёте бровей. не за это ли его сослали править подземным? матушка говорила, что то был лишь жребий. впрочем, в её словах никогда не звучало сочувствия к тому, кто выкрал её дочь. — а по своему смертному? Алина замирает, едва не роняя бокал — так резко накатывает слабость, обгрызает костяшки пальцев пополам с накатывающей паникой. воздух застревает в лёгких, ощущается таким тяжелым, что почувствовать бы себя рыбой на берегу, подёргивающейся судорожно под жестокостью чужого взгляда. в горле пересыхает, в горле дерёт острыми лезвиями, когда она пытается сказать, не закричать пытается: — не понимаю, о чём ты. и в пору бы гордиться, что голос почти не дрожит, лишь проседает слегка, но Дарклинг качает головой — прядь смольных волос спадает ему на глаза, едва ли делая менее совершенным, менее пугающим — и улыбается, вздёргивая углы губ в жестокой насмешке. в этой улыбке ни грамма тепла, лишь холод стали да скорбные поглебальные песни. обещание и приговор. она отзывается морозом по коже, страхом, что липнет паутиной — Алина ведёт острыми плечами, но вязнет и вязнет лишь больше, под аккомпанемент собственного сердца, бьющегося не в груди; в горле панически. у Алины перед глазами другая улыбка — яркая, сверкающая рядом отнюдь не идеальных зубов, но такая искренняя и завораживающая, что у неё из раза в раз что-то грудной клетке щемило от нежности, непозволительной и опасной, но такой нерастраченной. она помнит зелень полей, мягкость травы у себя под спиной; помнит, как солнечные лучи путались в растрепанных прядях цвета каштана, как её, Алины, пальцы в них путались. — я мог бы надеть на твой палец кольцо, — говорил ей Мал смешливо да поглядывал серьезно, лежа на её коленях, пока тонкие пальцы сплетали соцветия в венок. Алина смеялась и целовала его до тех пор, пока мёд и клевер не вытесняли всю горечь, пока мыслей иных не оставалось. в последнюю ночь горечь не притупили ни мёд, ни поцелуи, ни ложь о коротком расставании. горчит на губах и сейчас. вином и гранатом, тоской; изгрызшим все кости — всю её — липким страхом. — тешешь себя надеждами на скорую встречу? — голос Дарклинга ввинчивается в виски, выдергивает из дымки воспоминаний; он звучит мягко, почти сочувственно, но антрацитовое в глазах не даёт обмануться — полосует ей скулы, словно остриём. ей бы сказать что-нибудь, рассмеяться да уверить всеми правдами, что Мал, этот смертный мальчишка, и не значит ничего. ей бы хоть что-нибудь сделать — не сидеть безмолвной куклой, не каменеть под чужим взглядом. но Алина каменеет, язык словно присыхает к нёбу. пальцы Дарклинга тянутся к бокалу: — до весны ещё долго, а зима будет длинной, милая, тебе ли не знать, — он делает глоток, — сколько за это время может случиться. «думаешь, если заморишь себя голодом — сделаешь этим хуже мне? — говорил он ей тогда таким же тоном: участливым, спокойным, — но что будет с твоей матерью, милая? что будет с обожаемой тобой землёй, если она впадёт в отчаяние, а она впадёт? голод, засуха, поветрия… » тогда Алина попалась в ловушку. и попадает в неё сейчас, потому что Дарклинг продолжает: — моровое поветрие, а быть может, в его амбаре с зерном вспыхнет пожар или… ножки стула проезжаются по дереву с противным скрипом — Алина так резко вскакивает, что он, стул, за ней сразу же падает с громким звуком: так у неё в ушах грохочет. разбивается и многострадальный бокал, разлетается стеклом и карминовыми каплями, что пачкают скатерть, дотягиваются и до её светлого платья — позже она заметит, что они образуют почти гранатовый узор, позже это вызовет горький смех, но это позже, а сейчас она едва обращает внимание на что-либо, кроме чужой усмешки: — ты никогда не перестанешь быть чудовищем, — не говорит, сипит Алина: настолько в горле пересыхает за это время, — не перестанешь уничтожать всё, к чему прикасаешься. улыбка Дарклинга становится шире. она не выдерживает — отворачивается. ей бы бежать в свою комнату, закрыть дверь на все замки, позволить себе разразиться слезами, потому что печёт глаза и сейчас. но делая шаг по направлению к выходу, она всё же приходит к окну. это не земля, но и здесь бушуют ветра, несут за собой песок и сухие ветви, словно напоминая о времени, что вступило в свои права. напоминая, что не ощутить её больше летнего зноя, не ощутить на губах мёда чужих губ. слова Дарклинга опускаются на плечи тяжестью. «зима будет длинной». и пусть она, зима, ещё не наступила, и пусть до неё ещё долго — эти дни растянутся для неё в года. разгоревшаяся минутами раннее ярость оставляет после себя лишь выжженные земли безнадёжности. Алина не вздрагивает, стоит Дарклингу встать рядом, обхватить её запястье пальцами, хоть и обжигает кожу холодом, смотрит и дальше в окно, на их отражения. — ты сказала, что я уничтожаю всё, к чему прикасаюсь, — он поднимает её кисть, оглаживает пальцами второй руки кожу почти невесомо. он мог бы не напрягаясь переломить ей кость — Алина знает, но Дарклинг никогда не причинит ей боль таким образом, не оставит следов своей ярости на её коже, на её теле. — только я ведь прикасаюсь к тебе весьма часто, — мягкие губы опускаются на её плечо и она всё же вздрагивает, чужая нежеланная нежность бьёт по оголённым нервам электрическим разрядом, — и ты не выглядишь уничтоженной, Алина. следующий поцелуй — уже почти у шеи. и снова разряд. Алина ненавидит себя за то, что её ноги начинают дрожать. Алина ненавидит того, кто не нашёл ключа к её сердцу, но подобрал тысячу к телу. — я не хочу… — бормочет она тихо, что едва ли напоминает основательный протест. Дарклинг её, конечно же, не слышит: — этой шее не хватает украшений, — его губы прикасаются к линии подбородка, руки оглаживают её запястья, — неужели тебе не нравится то золото, что я тебе дарю? ей никогда не увидеть, как солнечный свет путается в прядях его волос, никогда не целовать его на лугу. Алина прикрывает глаза, обмякает в чужих объятиях. и не видит, как последним напоминанием на пол летит венок. *** — смертные увядают также быстро, как и любимые тобой цветы, — скажет он ей позже, целуя в основание шеи, когда они разгоряченные и усталые будут лежать на шёлковых простынях, — я не трону его, пока твоя вечность принадлежит мне. и Алина позволит застегнуть на своей шее сверкающий гранатовыми камнями ошейник.