О молитвах

Красный заливает глаза и затекает в каждый уголок сознания, пятнает одежду и остается на языке тошнотворным металлическим привкусом, липнет к рукам и проникает под кожу. Крики и стук оружия сливаются с белым шумом в голове и красным становится все вокруг – будто само небо насмехаясь опускает театральную ширму заката над морем крови. Сяо слепо рвется вперед, открывает рот в беззвучном крике и чувствует как его заполняет вязкая краснота. Сяо просыпается под привычным деревянным потолком постоялого двора. Он несколько минут (часов? лет?) лежит в тишине, слишком заметной после звуков сражения. Делает рваный вдох сопротивляющейся кислороду грудью и дергается, почувствовав на лице влагу. Дрожащей рукой проводит по щекам и невесело усмехается, увидев слезы вместо привидевшейся крови. Перебарывая упрямо не поддающиеся ноги, Сяо встает и направляется в сторону окна, не желая красться по коридору мимо комнаты хозяйки, не собирающейся признавать то, что тысячелетнему адепту не нужна опека. Возможно, в других обстоятельствах он бы позволил ей это: улыбаться по-матерински и приглаживать растрепанные волосы. Возможно, в другой жизни Сяо мог бы закрывать глаза и думать о доме, чувствовать запах миндального тофу и свежего дерева в который раз поломанной лестницы, а не железно-приторную кровь. Но сейчас он может лишь выбираться на старое знакомое дерево через окно и прогонять из головы лишние мысли. В конце концов, слабости лишь мешают ему выполнять свой долг. А привязанности лишь заставляют видеть всё новые лица в кровавом месиве ночных кошмаров. Рты, открывающиеся в беззвучном крике, залитые темнеющим красным длинные волосы, глаза, обезумевшие от боли: голубые, карие, золотые, красные – сливающиеся в вечный водоворот тошнотворно ярких и болезненно быстро гаснущих огней. Их так много разных и все они гаснут одинаково, снова и снова прощаясь с жизнью в его сознании. Кошмары не покидают и сливаются в вечную череду сменяющихся голосов и лиц. (Но одно лицо было в этих кошмарах всегда – якорем, отблеском белизны в горько-красном – и заставляло сдаваться единственной слабости.) Сяо поднимается на самый верх крыши, съеживается, обнимая колени и в этот момент он - самый слабый, в этот момент он - не якша, не воин и не адепт, а лишь один из сотен голосов, возносящих беззвучную молитву ветру. Сяо закрывает глаза, поднимает голову вверх и ему хочется верить, что ночной воздух вокруг действительно становится чуть теплее именно для него.

***

Впервые Сяо обнаруживает Барбатоса во дворе постоялого двора Ваншу в ничем не примечательный душный летний вечер. Только воспитанная веками выдержка останавливает его от того, чтобы резко развернуться и сбежать наверх от вида барда, пьющего вино и под довольный смех толпы распевающего фривольную песню про мондштадскую пастушку, молящуюся своему архонту каждую неделю о новом женихе. Выдержка, однако, не останавливает его от того, чтобы привычно забормотать «Ох святые архонты…», осечься и попятиться назад, пытаясь натянуть на лицо выражение ужасной занятости только что возникшими делами. Возникшими в идеале где-то далеко и как минимум на пару дней. Правда, как назло, последние месяцы не без помощи Путешественника выдались спокойными и в округе не было даже крупных лагерей хиличурлов, с которыми нужно было сию секунду бежать драться. Хотя даже это не помешало Сяо затеряться в тенях за лестницей. Ну или попытаться это сделать, ведь моргнув он видит перед собой улыбающееся лицо, обрамленное цветными косичками, чей обладатель – он мог поклясться – секунду назад восседал на столе на другой стороне двора. Этот момент – что-то из кошмаров и самых откровенных молитв одновременно. Сяо чувствует себя вновь стоящим на залитом кровью поле боя, где единственным якорем была мелодия лиры и порывы ветра. Он вздыхает рвано и всматривается в лицо напротив, пытаясь найти изменения, впитать всё до мельчайшего блеска в глазах, отпечатать на внутренней стороне век. Ему кажется, что стоит моргнуть и всё исчезнет, рассыплется хрупкой иллюзией и вновь окажется сном. - Знаешь, ветер ведь слышит всё. – Несмотря на все страхи Сяо, Венти смотрит на него не насмешливо, а скорее с лукавой нежностью, и никуда не собирается пропадать. Ничего, пожалуй, не изменилось.

***

- Венти, - выдыхает Сяо и его затянутые пеленой глаза благоговейно смотрят вверх будто он стоит на коленях в главном храме Мондштадта, а не выцеловывает узоры на бедрах их грешного бога. – Барбатос. Он проводит ладонями по бокам Венти, поднимает его ногу и дотрагивается губами до тонкой кожи под коленом, щекочет дыханием, спускается ниже. Прикусывает и сразу отрывается, касается пальцами оставленного следа, будто не веря, что перед ним живая кожа, а не холодный мрамор. Венти прогибается в спине, закусывает губу и смотрит на него снизу вверх с лукавым пониманием в глазах. Поднимает руки, шевелит ими в воздухе, будто привычно перебирает струны, и невесомо пробегается кончиками пальцев по волосам Сяо. - Такой красивый, - Венти проводит пальцами по скуле, заправляет за ухо прядь волос и наблюдает как Сяо неосознанно тянется, пытаясь продлить прикосновение. Он дразняще проводит по тонкой коже на горле, усеянной алеющими следами, перехватывает за заднюю сторону шеи и тянет на себя, отставляя новые укусы и поцелуи. Сяо дышит часто-часто, выгибается всем телом, и теряя самообладание тянется к члену, пытаясь получить долгожданную разрядку. - Нельзя. – Венти перехватывает его запястья и поднимает руки к своему лицу, нежно целует костяшки и сразу же обводит их языком, втягивает два пальца в рот, вырывая из Сяо рваный полустон. Тот смотрит на Венти почти безумно и плавно опускает голову вниз, проводя языком от живота до паха, обхватывает губами член. Венти стонет – громко, протяжно, бесстыдно и бесконечно грешно – так, будто за стенами не спят люди и остались лишь они вдвоем и гуляющие по комнате хаотичные порывы ветра. Он запрокидывает голову и сильнее вцепляется пальцами в волосы Сяо, заставляя того насадиться глубже. Тот всхлипывает, ерзает по полу сжимая колени и увеличивает темп. К звукам, наполнившим комнату, добавляется ритмичный шелест, а поднявшийся ветер раскидывает все лежащие на столе бумаги. Сяо поднимает взгляд, жмурясь от внезапного света и на мгновение ему кажется, что всё это нереально, когда он видит за спиной Венти заполнившие собой всё свободное пространство сияющие крылья, трепещущие в такт резким движениям его бедер. Тот явно теряет контроль, стонет почти жалобно и в этот момент Сяо смотрит на него сквозь брызнувшие из глаз слезы и ему кажется, что его бог размывается по краям, будто с трудом удерживая себя в человеческом мире и форме. В этот момент Венти – ураган, ищущий выход из тесной комнатушки и разлетающийся на осколки ветра. Сяо вытирает рот тыльной стороной руки, опускается вновь и целует укусы на внутренней стороне бедра, очерчивает языком выступающие тазовые косточки, слизывает белые капли и утыкается носом в живот, невнятно проговаривая что-то. Венти, все еще с трудом фокусирующий взгляд, притягивает его к себе, целуя и зарываясь руками в волосы. Сяо отрывается, оставляет легкие поцелуи на скулах, подбородке, шее, спускается к ключицам, и почти беззвучно шепчет едва различаемые Венти слова: - Да святится имя твоё, да прибудет царствие твоё, - прерывается, оставляя укус прямо возле чувствительного соска, - да будет воля твоя на земле и на небе… Венти смотрит пылающими яростно глазами и молча притягивает Сяо к себе, целуя чувственно и глубоко, пытаясь сказать этим всё то, что даже он не способен выразить ни одной песней.

***

И позже, когда они лежат в предрассветной тишине прижавшись друг к другу, Сяо руками расчесывает растрепавшиеся косы Венти и думает, что, пожалуй, даже если в мире не останется ни одной статуи семи, он готов молиться еще много веков, чтобы эти моменты не кончались.