Невыносимая

      Когда они впервые встретились, Марку двадцать восемь. Он сразу понял, что в ней есть что-то такое, чего он ещё не видел ни в ком. И дело не только в красивом тембре голоса и аккуратных чертах лица — Тишман всегда смотрит глубже. От Юли исходила энергия, схожая с его собственной почти на сто процентов. Ему никогда не было так легко с кем-то, как с ней. Ей даже не надо было ничего говорить, а он уже знал, что она думает — что-то было такое в её взгляде, чего всегда красноречивый и не лезущий за словом в карман Тишман объяснить не мог. Марк целовал её впервые на тусовке в честь чьего-то дня рождения, и Юля, едва ли не единственная в трезвом уме, еле могла держаться на ногах, и выпитое пару часов назад терпкое вино здесь совсем ни при чём. Он старше почти на целую декаду, но почему-то именно это и делало его особенным: Паршута не видела этой разницы. За одним поцелуем был следующий, ещё и ещё… а между тем неделя пролетела. Юля чувствует: что-то не так. Она оказывается до невозможности права: они обрывают начатое.       — Может быть, в другой раз, господин Тишман, — шепчет Юля, обнимая Марка на прощание перед небольшим его отъездом, а он с надеждой в глазах улыбается ей.       Паршута, не увидев сожаления в его глазах, касается его губ в последний раз и не может забыть своих слов с тех самых пор, как Тишман уехал. Он же на деле не чувствует себя достойным этой женщины — она вышла за пределы его идеалов, а он так боится её потерять. Они теперь лучшие друзья, как говорят оба, но Марк любит сильнее с каждым днём и сам не может перестать надеяться на это самое «однажды».       Спустя три года Юля почти везде появляется в компании своего парня, а Марк, кажется, влюбился в танцовщицу из балета своего знакомого. Дружить им кажется очень логичным — у них крепкая связь и вторые половинки. Марк принимает её предложение дружить и держит в голове своё «однажды», рисуя там тёплыми оттенками акварели их встречу и Юлю, смотрящую своим нежным смеющимся взглядом ему прямо в душу; но Марк не забывал изобразить в графике себя за фортепиано в полном одиночестве и тишине, покрываемой лишь звуками инструмента. Танцовщица в этих картинах никогда не появляется.       Юле двадцать четыре. Она живёт в США со своим почти, как она думала, женихом. Но сейчас, в данный конкретный момент, она не может унять истерику, сидя в ванной на полу и трясясь от рыданий: Паршута не знает, куда ей прилетит в этот раз и за что именно. В голове проскальзывает мысль, что Марк бы такого ни за что не допустил, он предупреждал и предостерегал, обещал быть рядом, как только понадобится. Сердце начинает стучать быстрее, согревая её, но Паршута всё ещё неутешна: Тишман далеко, ей до него не добраться.       Но она тянется к нему всеми силами, прилетает, сбежав от ставшего ненавистным человека, и Марк обеспокоен так, что Юля через свои содрогания от слёз чувствует его мандраж. Впервые за годы Юля ощущает себя по-настоящему в безопасности. Марк, не сдержавшись, целует её в висок, в лоб и в волосы. Девушка теперь боится доверять мужчинам, но Марк — единственный, к кому это не относится.       — Я никуда от тебя не денусь, — говорит как-то вскользь Тишман, когда они прогуливаются пешком по ночному городу.       — Я знаю, — Юля и правда знает: таких друзей у неё не будет никогда.       Марк верит: когда-нибудь он поцелует её снова.       Марку тридцать восемь. Он знает, чего хочет от жизни, — по крайней мере, по большей части, — и что ценит в женщинах (конкретно — одной из них). С этой дамой они неприлично долго обнимаются каждые несколько минут, если находятся вместе, а потом он с гордостью заявляет, положа руку на сердце, что Юля для него как младшая сестра. Паршута охотно верит ему, не замечая грусти в его светлых серо-голубых глазах. Он и правда намерен отпустить её окончательно — Юля встречается с Александром, и Марк, познакомившись с ним лично, понимает, что это человек, на которого девушка сможет положиться. Тишман ругает себя за горечь и тоску в сердце при виде их поцелуя, но его чувство собственного достоинства привязано к её рукам.       — Дождись меня, прошу, Марк, — выдыхает она, шепча ему куда-то в шею и смазанно целуя в щёку.       Празднование дня рождения Тишману запомнится надолго. Юля, наверное, и не вспомнит об этих словах, думает Марк, но он ни грамма не выпил: в его памяти свежи мурашки по всей поверхности кожи и функционирующее без участия его мозга тело — он попросту отключился. Юля забрала остатки его самоуважения. Мужчина только-только схоронил свою любовь к ней, спрятал в шкаф и заколотил дверь, но, видимо, дерево оказалось некрепким. Но Паршута помнит, конечно, — опьянил её не только алкоголь.       А потом они снимали клип в Италии. Марк никогда не давал оценку своим действиям и не хвалил самого себя, но в этот раз он впервые признал, что гордится собой. Эту пытку он выдержал с огромным трудом.       — Я сейчас тебя поцелую, — сказал он, вроде как, в шутку, когда они дурачились в поле.       Юля смеётся ему в ответ и целует в щёку по-дружески. Она смотрела на солнце, отражающееся в его глазах, и так же лучезарно ему улыбалась — какие же гармоничные и красивые должны быть кадры. Марк так и не смеет сделать обещанное, но касается её с таким трепетом и нежностью, что Артём, режиссёр, попросту не смог прервать их своими просьбами о смене ракурса, продолжая молча ловить кадры. Сцена на балконе далась Марку особенно тяжело — Юлина рука на плече и близость их губ сводила с ума. Тишман обнимал её с закрытыми глазами, чтобы не видеть только, насколько она красива, и держать себя в руках. После съёмок Паршута звонит своему Саше и обещает ему невероятной красоты клип.       Марк находит место поукромнее для своей любви сроком в одиннадцать лет и продолжает быть самым лучшим другом. Поздно уже — она помолвлена с другим. Юля играет свадьбу с Сашей, но ключевое слово здесь — «играет». Они разошлись буквально через полгода, так и не расписавшись. Марк узнаёт об этом первый. Внутри что-то обрывается резко: как бы ему ни хотелось этого не допускать, Юле снова очень больно; а он, по крупицам собирая растерянное чувство собственного достоинства, оказывается рядом. Они всё ещё общаются так же, как и прежде, одиннадцать лет назад.       Юля боится и предположить, что Тишман её ждёт. Конечно, глупости: он много времени проводит со своей давней знакомой. Паршута имеет все основания верить, что она опоздала на этот пароход под названием «Марк Тишман», лишилась билета после стольких упущенных возможностей и прошедших лет и осталась за бортом, ожидая спасения. Если бы она только знала, что Марк ни на секунду не выгонял из мыслей это «однажды», то это и есть тот самый момент. Она столько раз ошиблась, подсознательно видя очевидное, но не принимая это по собственной глупости и неверию.       А Марк так любовь и не оставил — со старой знакомой он действительно только лишь дружит. Миллион раз он представлял, как будут развиваться события после того, как он обо всём расскажет Юле, но суждено сбыться только одной линии из тысяч ветвлений — Тишман теряет подругу, так и не получив взаимности. Он до сих пор не сказал ей ничего от слова совсем, но глаза лгать не могут. Марк ловил их и искал хоть толику ответных чувств, что были бы настолько же сильны.       Юля боится моргать — есть ощущение, что эти глаза напротив и её ладонь в его руке ей снятся. Тишман что-то рассказывает о душе в музыке и важности мелодии, и эта тема заносит его куда-то за поворот. Паршута обнимает его, и Марк успокаивается мгновенно. Между ними снова витает что-то, что они оба в далёком две тысячи седьмом не смогли объяснить. Марк знает, что это, но откуда взялось, после стольких попыток отпустить, не имеет ни малейшего понятия. Он заводит её за угол от ветра и убирает с лица спутавшиеся волосы, а Юля сжимает его руку и не хочет — не может — отпустить.       — Я хочу… хочу поцеловать тебя, — спонтанное, но такое смелое его утверждение.       Тишман знает, что она вряд ли оттолкнёт его, но всё равно предупреждает, чтобы не причинять ей неудобств. Юля сама поражалась порой, чем заслужила его — она будто во сне: Марк-иллюзия, нереальная она и его фантомные касания.       Тишман целует её сам — без напора, аккуратным и точным движением сминая её губы. Юля поцелуй возвращает, чмокает в нос, щёки и в подбородок, прижимается к нему и чувствует касание губ на своём затылке. Марк еле дышит, если честно, — он не атлет, но точно может сравнить это с дистанцией в три тысячи метров. Ему не хватает воздуха, всё внутри кричит ему о том, что это скоротечно: завтра он проснётся совсем один. Но мужчина слушает другие слова — «дождался».       — Я не сплю? — шепчет он ей, покачиваясь вместе с Юлей, закрывая её от ветра в кольце своих рук.       Паршута целовала увереннее, словно и не было никого больше, а губы Марка — единственное, о чём она так долго мечтала.       — Тогда у нас один сон на двоих, не находишь? Долгий, но из тех, которые запоминаются, — её взгляд упал на его губы, и Марк снова, огладив контур её скулы, целует.       Это всё кажется так правильно. Оба измучили друг друга молчанием, добили бы чьим-то решением о свадьбе и новостями о детях. Все люди ошибаются, и пройдут годы, прежде чем Юля простит себе всю боль, которую причинила им с Марком, со старанием мазохистов разделенную на двоих.       Марку сорок два, Юле тридцать три. Они оба не замечают, как время летит, заставляя события сменять одно другим. Они оба прожили немало, но впервые поняли, что значит целоваться до беспамятства. Юля любит заглядывать в его глаза и ловить преданный и восхищённый взгляд — такой, каким он смотрел на неё тогда в Италии. Тишман едва дышит, видя влюблённые карие глаза напротив. Юля первый раз за многие годы чувствовала себя по-настоящему целой, без всяких «но» и «вопреки». Все подколки про свадьбу и холостое положение Тишмана, которым он светил везде, они принимали с улыбкой. Марку плевать: он дождался.