Прагма

Реджилл Диренж. Звук имени похож на скрежет скрещенных мечей. Когда сталь врезается в сталь, а затем с лязгом и звоном скользит под напором двух противоборствующих сил, острие по острию, оставляя зазубрины на металле. Как могло из нареченного так гнома вырасти что-то легкое, жизнерадостное, беззаботное? Словно само звучание имени с рождения ломало расовые стереотипы и вынуждало втиснуться в предопределенный характер. В смысловом корне явственно прослеживается древний отсыл к непреложной власти, словно родители при выборе вариантов страдали напыщенной амбициозностью. Гном, рожденный господствовать над другими. Реджилл... Если произносить на гортанном выдохе, переходящем в шепчущий стон, умоляюще растягивая гласные на грани потери контроля над собственным голосом, то имя приобретает совсем иной оттенок. Словно созданное, чтобы оно вырывалось из груди с мучительно-протяжной интонацией, в то время как дугой изгибается спина, а ищущие ладони порывисто стискивают смятые простыни. Реджилл... Ферра пробовала его имя на вкус. Произносила по-разному, с вариациями тона и длительности. Ей нравилось его звучание в собственном исполнении, словно сказанным вслух она каждый раз предъявляла права на владельца этого имени. И осознание подобной привилегии неизменно доставляло Ферре удовольствие. В последующие после турнира дни мало что изменилось. По крайней мере внешне для окружающих. И вместе с тем поменялось решительно всё: кардинально иное восприятие мира на глубинном уровне. Словно чувство собственности, скажем, на некую территорию: обхватить руками нельзя, но постоянно греет осознание - мое. Отныне мое, всецело. Пусть физический контакт пока не заходил дальше осторожной разведки мимолетными, ненавязчивыми прикосновениями - рано или поздно территория будет покорена и освоена. Ферра наращивала внутреннюю силу и спокойствие: ровное, мощное, неугасимое, как неистово гудящее пламя в стенах кузнечной печи. Нерушимая уверенность, что теперь не осталось преград. Можно хотя бы перестать тревожиться за собственную душевную стабильность и перенаправить энергию на другие цели; осталось закрыть Мировую язву, и тогда уж точно жизнь наладится окончательно. Поначалу она пыталась мысленно занять позицию Реджилла, постараться представить, каково это: подвергаться настойчивому напору нетерпеливого юнца, в то время как у самого внутри пока едва тлеет искра принятия. Против его привычек сходу влететь в непривычную роль и врать, имитировать, притворяться. Он не хотел изображать то, что не чувствует, и это было честно и справедливо по отношению к обоим. По всей видимости, мысли об интимной близости всё еще находились далеко вне сферы краткосрочного рассмотрения, полностью вне зоны интереса. Нет потребности, нет смысла, нет резона, нет уверенности... Ферра не знала, лежало ли в основе истинное отсутствие желания или преобладал страх неудачи из-за физиологических, моральных или иных причин. Но осторожные тактильные вторжения, похоже, вызывали у Реджилла чувство новизны, искреннее любопытство. Ферра боялась предположить, насколько хорошо оказались стерты из его памяти, подавлены под толщей десятилетий волнующие эмоции от простых прикосновений к другому человеку не по долгу службы, а ради ласки. Ферра не знала, даже не могла предположить, каким был его прошлый опыт. Казалось, Реджилл изучал собственные реакции, словно открывал их заново. Многие годы жизни он потратил, чтобы вытравить врожденно-гномское потворствование спонтанным порывам, и достигнутый результат абсолютно его устраивал. Он посвятил жизнь искусству войны, осознанно похоронил прочие грани личности, да и не особо рвался их откапывать, если бы не давление со стороны командора. Возможно, сейчас в большей степени им двигал некий научный интерес от наблюдаемых ощущений, нежели удовольствие. Он не сопротивлялся выцветанию, но и не намеревался отвергать потенциальное средство от него. Он не стремился ринуться в пучину чувств, но его определено занимали попытки подчинить их воле и упорядочить эмоции. Эгоистичные мотивы. Пусть так. Ферре не хотелось лишать его радости познания. Пока еще Реджилл подавлял собственную импульсивность, опасался ее. Но сколько бы времени ни потребовалось ему для разгона, процесс уже начался. Он вытаскивал наружу то, о чем запрещал себе думать, что раньше сходу отметал как несущественное и неважное, но при солнечном свете чудовищные тени переставали таковыми казаться. Эти странные открытия, маленькие победы над собой сподвигали Реджилла к поиску новых пределов. Когда неизвестное обретает название и форму, оно перестает вызывать тревожность. Каталогизация новых эмоций приносила Реджиллу успокоение: с этим можно иметь дело, и вот с этим - тоже: самоконтроль всё еще не покинул его. Он до сих пор полновластный хозяин собственного разума, несмотря на новые ощущения. Его основным стремлением в последние годы было желание идеально исполнять обязанности офицера, что подразумевало полное сосредоточение на безоценочных суждениях. Вероятно, с появлением в его жизни командора и благодаря приближению к управлению крестовым походом Реджилл просто перерос эту роль, вышел за рамки: обстоятельства требовали большей гибкости. Цель кампании требовала иного рода усилий, нежели соблюдение догматов "Меры". По крайней мере, Диренж смог признать, что привычные пределы подлежат пересмотру, а от совершенствования он никогда не отказывался. После равноденствия в Дрезен прибыла армия Голфри, началась подготовка к штурму подземелий под цитаделью. Вместе с неросианскими гостями нагрянула административная суета: расквартировывание прибывших войск, бесконечные заседания и приемы - торжественные, дипломатические, открытые, закрытые, военные, гражданские... как и предсказывала леди Кономи, Ферре пригодились все заготовленные платья. Удивительно, но для аристократии командор в монашеской робе и командор в официальном наряде - словно два разных командора, к коим и отношение принципиально различно. В нахлынувшей загруженности Ферра едва находила время на сон, не говоря уже о тренировках и личной жизни. В последние дни спарринги органично с этой личной жизнью совмещались: разминка на рассвете, повторение изученных связок приемов, потом - что-то новенькое от Реджилла. Он не давал никаких поблажек, всегда требовал даже больше, чем от обычного солдата, и за это Ферра была ему несоизмеримо благодарна. Утомительная, монотонная отработка движений под его наблюдением. Иногда в обычном размере, порой - под зельем уменьшения... И мимолетные прикосновения: почти случайные, быстрые, чувственные. Рукой по его спине, пропуская Реджилла вперед перед собой. Едва ли нарочное, мягкое столкновение, вызывающее растерянную улыбку и извиняющееся поглаживание ушибленного места на чужом теле. Нежное, скользящее движение пальцами вдоль его предплечья - просто чтобы привлечь внимание. Характер прикосновений параликтора тоже в некоторой степени изменился. Во время постановки приема - долгое фиксирование ладони на запястье командора. Реджилл с ощутимым нажимом, твердо направлял руку Ферры с каким-то особенным распределением силы: исключительно бережно и властно одновременно. Исчезла натянутость, официоз: оба могли полностью расслабиться в присутствии друг друга, и общение стало происходить гораздо непринужденнее, легче. Пожалуй, именно эти дозволенные прикосновения давали командору головокружительное ощущение сбывшейся мечты. Ферра испытывала неизбывную потребность чувствовать Реджилла рядом. И Реджилл позволял. Вероятно, они оба льстили себе, полагая, что сторонний наблюдатель не смог бы заметить разницу в изменившемся отношении между двумя боевыми напарниками. Ферра осязала даже без прикосновений, будто их с Реджиллом соединяет невидимая общая аура, в которой особо остро ощущается присутствие партнера, словно он - продолжение собственного тела. Сложнее приходилось на замковых приемах и на участившихся военных советах: последняя подготовка перед решительным наступлением. Ужин с Голфри во главе стола, где челядь сидит по ранжиру, в каком-то строго определенном церемониальными нормами порядке. Командор возле королевы, рядом - граф Арендей, долгая череда стульев, засаженных неизвестными послами и вельможами. Воины - ближе к середине стола; к параликтору подсадили Ирабет и, разумеется, ни на какую светскую беседу надеяться им не приходится. Самой Ферре невыразимо тоскливо: она слушает Голфри вполуха, а по левую руку граф выкладывает на тарелке непристойную композицию из шпажек и оливок... Командор скользит усталым взглядом по присутствующим и отчаянно хочет сбежать. Снова чествуют королеву, поднимают кубки за давно захваченный Дрезен, словно его отбили у демонов только вчера. Ферре положено отдыхать, наслаждаться вниманием, заводить полезные связи, но командор лишь почти физически ощущает, как драгоценное время ускользает сквозь пальцы, потраченное на бессмысленные посиделки с неинтересными ей людьми. Ферра без особого энтузиазма изучает мендевскую знать и иноземных дипломатов. Но взгляд ее неизменно возвращается к черному парадному мундиру по другую сторону стола на болезненно далеком расстоянии от командора. Мундир наглухо застегнут под самый ворот, такой же гладкий, жесткий, скроенный резкими линиями, как привычная адамантиновая броня. Внимание Ферры скользит по ряду гостей, пропускает мимо череду случайных лиц, и останавливается на единственном важном, значимом. Сердце сладостно замирает и на миг сбивает ритм. Иногда Реджилл мельком перехватывает ее взгляд и быстро косится на Ферру в ответ - мимолетно, словно невзначай ловит ее заинтересованный взор из-под полуопущенных век. Так же быстро отводит глаза, будто их контакт ненамеренный, совершенно случайный, но губы его в этот миг неизменно изгибаются в едва заметной, самодовольной улыбке. Снова Голфри выспрашивает что-то про состав войск, словно мало ей военных заседаний, и Ферре приходится одергивать себя, находить слова для ответа и подавлять зевоту. Сплоченность, поднятие боевого духа в дружеской обстановке - так паладины Иомедай видят эти попойки. Командор предпочла бы восторженно орать во все горло вместе с толпой у турнирной арены рыцарей Преисподней, пока песок заливает демоническая кровь. Но такое поведение ей не по чину, не по должности. Порой Ферра ощущает на себе изучающий взор параликтора. Он переплетает пальцы в замок и с некой отрешенной задумчивостью чуть вздергивает острый подбородок. С меланхоличной поволокой в глазах изучает детали, созерцает ее фигуру, словно отставной многоопытный охотник, что из уютного кресла горделиво разглядывает свой лучший трофей над камином. Ферра тает под этим взглядом - ей приятно ощущать себя трофеем, хоть это лишь вдохновляющая ложь. И посиделки с королевой перестают вызывать глухое раздражение вкупе со злостью от впустую потраченного времени. Дейран заливисто смеется чьей-то - возможно, собственной - шутке, а Ферра прячется за бокалом с водой. Завтра они отправляются в подземелье под Дрезеном, алкоголь ей нужен меньше всего. Атмосфера за столом перетекает в раскрепощенную фазу. При первой удачной возможности командор откланивается и покидает прием; следом за ней тянется целая вереница засидевшихся гостей, которым этикет возбраняет заняться делами до официального завершения застолья. Перед выходом Ферра перехватывает параликтора. Это их последняя ночь в замке, и она не хочет упускать возможность: на войне каждое разделенное соприкосновение может обернуться последним - раньше, чем можно предположить. Реджилл терпеливо ждет, пока Ферра собирает внутри смелость для быстрого шепота ему на ухо. - Хочу спать с тобой сегодня, - говорит она тихо, но акцентированно. Требует, не просит. - Просто спать в одной кровати: не хочу больше ночей одной в темноте. Он молчит, но спустя некоторое время кивает и уходит из зала. Ферра сама пришла бы к нему в комнату без спроса после полуночи, но параликтор все еще спит на сундуке, и для двоих там нет места. Поэтому ей приходится честно предъявлять свои желания. Они договорились оставить в тайне их связь - пересудов и злых слов в адрес командора и без того хватает, не к чему порождать новые поводы. Истина рано или поздно всплывет, но уж лучше поздно, чем рано. И уж точно не перед королевским двором. Реджилл приходит, как только цитадель начинает засыпать. Входит тихо, без стука. Едва слышно скрипят несмазанные петли. Сегодня дверь в покои командора не заперта. Ферра уже в кровати, но всё еще просматривает стопки документов при дрожащих отблесках свечей: эта бумажная волокита не заканчивается никогда. Бумаги множатся, плодятся бесконтрольно и непрерывно, словно лярвы из душ грешников в Бездне. При появлении Реджилла командор без промедлений откладывает лист и гасит большую часть огней. Зелье уменьшения стоит на прикроватной тумбе, и Ферра делает решительный глоток. Диренж неспешно раздевается до исподнего: в комнате командора прохладно, а параликтор не любит холод. Ферра тоже остается в привычной льняной сорочке - длинная, словно платье без всякой вышивки и узоров. Но для тех, кто привык ночевать в верхней одежде под открытым небом - фантастическая роскошь. Реджилл приподнимает край одеяла и скользит в холодную постель: подушка с его стороны кровати проминается под чьей-то головой впервые с тех пор, как ее сюда положили. Командор чуть медлит, задерживает дыхание, а потом гасит последнюю свечу. Глаза медленно привыкают к темноте. Слабый свет луны втекает сквозь витражные окна, но едва позволяет рассмотреть очертания фигуры на расстоянии вытянутой руки. Их тела не соприкасаются под одеялом, и Ферра знает, что сегодня - не та самая ночь, и потому тело ее расслаблено и настроено на отдых. Реджилл лежит на боку, опустив голову на согнутый локоть, и Ферра зеркалит его позу, молча смотрит в желтые глаза в ночной тишине. Дыхание постепенно выравнивается, сердце перестает бешено гнать кровь, и пульс становится спокойным и размеренным. Ее наполняют умиротворение и неизбывная, бесконечная нежность. Хрупкий момент, когда слова и движения становятся лишними, а мягкий полумрак убирает все ненужное, наносное. И остается только пристальный, пронзительный взгляд в темноте, перед которым истинно обнажается не тело, а чужая душа. - Реджилл, - тихо шепчет женщина. Тянет звуки на выдохе, едва слышно. Произносит его жесткое имя так невесомо, так плавно... И он знает, что если сейчас произнесет ее имя в ответ - даже одними губами, на грани восприятия - этот звук подействует на Ферру, словно пробивающий насквозь разряд электричества. Мощная дрожь по всему телу, которая в секунду сметет все стены выстраиваемой сдержанности и контроля. И не будет пути обратно. Всего лишь тихий шепот, один звук, который спровоцирует неукротимую бурю. Отброшенное одеяло, сорванная одежда, жадные поцелуи, нетерпеливые стоны, сплетение тел. Дикая, стихийная страсть. Реджилл чувствует эту беспрекословную власть на самых кончиках пальцев и упивается ею. И вместе с тем опасается, что только первый солнечный луч и трели горниста к армейскому подъему смогут вернуть их к реальности. Завтра они вторгнутся в Бездну, решающий прорыв фронтира. Тратить силы этой ночью на что-то иное, кроме отдыха - инфантильная безответственность. Он пристально смотрит на Ферру, и его лицо расслаблено, но черты освещает мягкая, едва заметная улыбка - та, что отражается только в глазах. Реджилл едва размыкает губы и тихо произносит с необычной нежностью: - Спи... И командор подчиняется: послушно, медленно опускает веки. Темнота обостряет слух; некоторое время они лежат неподвижно и тревожно улавливают каждый шорох. Затем отсутствие звуков, движений и размеренное, ровное дыхание начинают действовать расслабляюще. Ферра засыпает первой всё с той же блуждающей счастливой улыбкой на самом краешке губ.