00:00 (Zero O'clock)

Пока на город мягким одеялом опускалась ночь, Чимин стоял у бизнес-центра, в котором работал уже очень долгое время, и курил. Он всегда больше всего любил тот момент, когда ты медленно засыпаешь — поэтому и осень обожал всем сердцем. Словно медленное падение в темноту, в которой тебя ждёт что-то яркое, возможно, мягкое, но слегка пугающее из-за неизвестности. Ещё сильнее осени и засыпания он любил Чон Чонгука, а когда эти три вещи складывались воедино, Пак вообще оказывался чуть ли не в раю. Происходило такое редко, может, вообще, раз в год, словно солнечное затмение. Чонгук из года в год стабильно заболевал именно тогда, когда у старшего был отпуск — в середине сентября, и каждый из этих десяти коротких дней засыпал у Пака на коленях. Чимин просто обожал заботиться, в нём словно умещался второй человек, который был преисполнен нежными чувствами ко всему живому (и неживому тоже), и человек этот норовил выбраться из тесной клетки, чтобы всему миру крикнуть: «ЭЙ, МИР! Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!». Но Чонгук о себе заботиться не давал: то ли стеснялся, то ли не хотел выглядеть слабым — кто ж его знает? Эти десять дней становились для Пака чем-то особенным, и пока его коллеги проводили свои долгожданные отпуска на море, ездили к родственникам и ходили в кино, чтобы поесть сладкой ваты и провести время с детьми, Чимин сидел дома, на диване, смотря телевизор рядом с кашляющим и чихающим Чонгуком. Это и было для него настоящим отдыхом. Но в этом году что-то пошло не так: заболел младший только к концу октября, и все планы, которые молодые люди строили на отпуск, надеясь в очередной раз про них забыть, пришлось выполнять. Они и к бабушке Чимина съездили, и зашли в новый торговый центр, который открыли неподалёку, да что уж там, им даже на Чеджу удалось съездить, хотя ужасно не хотелось. И потому Пак совсем не чувствовал себя отдохнувшим, а Чон каждый день сидел у открытого окна, надеясь подхватить хотя бы насморк. Насморк-то он подхватил, да ещё какой, с температурой и всем прилагающимся, да вот только совсем не в то время, когда было нужно: именно в конце октября у Чимина стабильно начинался завал по работе и виделись они от силы два часа в день, и это при удачном раскладе. Сейчас этих двух часов не хватало почти ни на что, потому что с утра старший воодушевленно носился по кухне, пытаясь сделать сразу несколько тёплых супов в один присест, а вечером устало зевал и шёл в душ, чтобы смыть с себя прошедший день, как липкую грязь. Времени на полноценную заботу совсем не хватало. Чимин вздыхает, окидывает ненавистным взглядом опустевшее офисное здание, выкидывает уже потухший бычок в мусорную урну и делает несколько шагов в сторону автобусной остановки. Город не спит, в городе шумно, но Пак почти не обращает на это внимания; он оглядывается по сторонам, понимая, что вокруг него ни души, даже машины не ездят по вечно оживлённой дороге. Когда вокруг тебя масса многоэтажных домов, ты ожидаешь увидеть хотя бы одно окно, в котором свет будет гореть даже в самые поздние часы. Но свет не горит нигде. Все словно вдруг решили наладить режим сна и легли спать ровно по отбою, игнорируя самые интересные фильмы, идущие в поздние часы, и всякую оставшуюся вкуснятину в холодильниках. Табло на остановке своей чернотой заглядывает Паку в самую душу: горит лишь одна строчка, и та в самом верху, подмигивает ему. Чтобы разобрать надпись, Чимину проходится подойти поближе и прищуриться, фокусируя взгляд на расплывающихся буквах: «Автобус прибудет через 3 минуты.» Курить не хочется — предыдущая сигарета горечью обожгла горло так сильно, что от досады захотелось выкинуть к чертям собачьим всю оставшуюся пачку. Делать больше нечего: Чимин садится на скамейку, начиная разглядывать кажущуюся до жути незнакомой улицу, по которой он ходил до этого сотни раз, но сейчас не может узнать, как бы ни старался. Шестиполосное шоссе молчит, хотя ещё час назад оно совершенно точно гудело и завывало под тяжестью проезжающих по нему легковушек и грузовиков. Момент кажется почти волшебным: вокруг одни фонари и загоревшееся автобусное табло. На улице лёгкий минус, но холода почти не ощущается, кроме того холодка, который проходит по спине, предвещая какое-то невероятное приключение. Магия рушится словно по щелчку пальцев, когда к остановке подходит автобус: он полон людей, дышащих друг другу в затылки и иногда наступающих на чужие ноги, словно зомби повторяя раз за разом «извините». И пока Чонгук, сидя у окна, завернутый в клетчатый плед, ждёт старшего дома, Пак загружается в тесную коробку на колёсах, даже не успев достать наушники из кармана, чтобы не слушать, словно на «репите», холодные и бесцветные слова извинений, ведь автобус трогается с места. Парень пробирается вглубь, смешиваясь с толпой. Он бы мог остаться у самых дверей, но почему-то был уверен в том, что людей в транспорте только прибавится, и их поток будет сносить его из стороны в сторону. Руки незнакомцев словно специально загораживают проход; торчат во все стороны, то держась за поручни, то сжимая в руках мобильные телефоны, то просто сгибаются во всевозможные позы, будто засохший букет цветов или подгоревшие ветки кустов. Парень сначала, почти на корточках, тихо кряхтя, ползёт в концу салона, затем гнётся, как гимнастка, избегая чужих острых локтей. Ему приходится широкими движениями перешагивать через грязные от слякоти кроссовки и блестящие нагуталиненные офисные туфли, головой почти дотрагиваясь до широких людских плечей: матушка-генетика ростом его не наградила и даже среди случайных прохожих он высотой не отличался. Чимин поглубже вдохнул, стараясь прогнать мысли о Чонгуке, потому что рядом с ним старший себя вообще ощущал дварфом. Автобус кажется бесконечно длинным и ужасно тесным. Паку приходится в очередной раз пригнуться, чтобы его не задело чьей-то тяжёлой рукой, прежде чем ему удаётся добраться до спасительной стенки, к которой он тут же жмётся, тяжело дыша от напряжения. Долго так постоять не получается: машина жалобно скрипит, словно надрывается, проезжает свои последние несколько метров и замирает, испуская в воздух клубы пара. Люди стадом пытаются выйти из тесного пространства, что-то недовольно мыча и подвывая, но Пак ещё минуту стоит внутри, напуганный, продолжает держаться за цветную обшивку, наблюдая за тем, как толпа прорывается на улицу через узкий дверной проём. Сегодняшний вечер какой-то не такой, как все остальные. — Не могу ничего сделать, — водитель на улице размахивал руками, как будто бы этими резкими размашистыми движениями старался отвлечь раздосадованных пассажиров, — можете подождать следующий автобус. И толпа послушно следует к ближайшей остановке, где замирает, словно оседая. Из этой кучи временами слышатся обрывки телефонных звонков и неловких перешёптываний. Чимин оглядывается, пытаясь понять, как далеко от метро его застала врасплох такая неудача. «Город везде одинаковый» — это он усвоил ещё несколько лет назад, когда среди ночи по ошибке забрёл в чужой двор и в панике наворачивал круги у какого-то подъезда, не понимая, почему его ключи не открывают дверь. Он сидел на лавочке ещё полчаса, и просидел бы больше, если бы Чонгук не нашёл старшего по геопозиции и не отвёл домой, дружелюбно посмеиваясь над его рассеянностью. Насмешек тогда хватило на несколько месяцев вперёд — с тех пор Пак внимательно читал каждую вывеску, чтобы не попасть в такую же неловкую ситуацию в будущем. Ждать следующий автобус Чимину не очень хотелось: он и без того опаздывал домой, а тут ещё и холодать начало. Людям в толпе, наверное, гораздо теплее вместе, но становиться её частью после полосы препятствий, созданной этой же самой толпой, желания не было никакого. Это значило стоять еще полчаса, нелепо толкаться, избегать взглядов со стороны и глупых ненужных вопросов от посторонних. Улица выглядела пугающе — со всех сторон до облаков тянулись безглазые многоэтажные дома, плотно придвинувшиеся друг к другу, а жалкие шесть полос шоссе между ними залиты оранжевым светом фонарей. Так Чимин проходит несколько кварталов в неизвестном ему направлении, но ни одного поворота нет — значит, он идёт правильно? Молодой человек изучает каждый метр со всех сторон, но окна всё ещё темны, а между небоскрёбами даже сантиметра свободного пространства нет. Становится тесно и неуютно, а под ложечкой неприятно сосёт от нарастающей тревоги. Шаги становятся шире; сначала Пак просто идёт чуть быстрее, беспокойно оглядываясь, потом начинает чуть ли не бежать, а взгляд его устремлён только вперёд. В конце концов он срывается на бег, в шутку про себя думая о том, что лёгкая разминка ему сейчас не помешает. Дома сменяются один за другим, но улица продолжает тянуться вдаль, и такая она идеально похожая на саму себя, что тошнить тянет. И фонари на ней стоят на равном расстоянии друг от друга, и урны полны одинаковых обёрток от мороженого и банановых шкурок вперемешку с сигаретными фильтрами. Всегда ли город был таким однообразным? Помнится, в прошлом году Чонгук потащил Чимина гулять, хотя почти задыхался от мокрого кашля и соплей, забивших аккуратный нос. Был уже поздний вечер, мамочки с детьми покинули детские площадки, пенсионеры давно смотрели сериалы у себя в квартирах, а серьезные мужчины расположились в крохотных забегаловках на вечер, чтобы выпить и обсудить совершенно неважные вещи. Настроения гулять совсем не было, но в период простуды Чонгук становился таким капризным и обидчивым, что проще было исполнить его прихоть, чем упираться и отнекиваться. Чимину оставалось только послушно выйти из дома следом за младшим и постоянно прислушиваться к его сбитому дыханию, чтобы вовремя подать пшикалку в нос или ингалятор от кашля. И тогда город казался ему синим. Было порядком холоднее, но от этого, почему-то, уютнее и приятнее. Улицы приветствовали парочку всякими вывесками, мимо то и дело проносились машины, а ещё время от времени встречались кучки студентов, торопящихся то ли домой, то ли из дома. Возможно, у Чимина не было времени следить за городом, поскольку нужно было приглядывать за Чонгуком, который постоянно шмыгал носом и старчески кряхтел, прочищая горло, но город казался совсем другим. Возможно, дело в том, что он тогда был не один? Чимин останавливается на пару секунд, чтобы передохнуть; с его лба пот течёт тонкими струйками, сам Пак ужасно вымотан. Пробежка помогла ему хотя бы на пару минут успокоиться, но теперь он стоит на одном месте, согнувшись, упирается руками в собственные колени и пытается продышаться. Со стороны доносится тихое мяуканье — это заставляет парня повернуть голову в сторону звука. Кошачьи глаза смотрят изучающе, проницательно, а обладательница тяжёлого взгляда ждёт, не двигается с места. Она позволяет Чимину подойти поближе и даже разрешает почесать её за ухом, но стоит человеку распрямить спину и посмотреть вглубь улицы, кошка начинает шипеть и мордой толкаться в тонкие ноги. — Что такое? — спрашивает Пак, с недоумением глядя на расстроеную кошку. Та зубами хватает штанину и начинает мягко тянуть человека за собой — чуть дальше по улице, где дома наконец-то расступаются, открывая взору тёмный двор, который отделяют от забавно выглядещей парочки всего несколько широких шагов под арку. Чимин с облегчением вздыхает, понимая, что всё-таки не окончательно сошёл с ума: да, он, конечно, идёт за странной кошкой по очень странной улице, но эта улица теперь не кажется повторяющей саму себя до самого конца. Он послушной шагает за животным в арку и начинает улыбаться — в некоторых окнах горит свет. Кошка терпеливо ждёт Чимина, рассевшись на асфальте элегантно машет пушистым хвостом и смотрит на воодушевившегося парня, внимательно рассматривающего двор. Рассматривать, на деле, было нечего — двор как двор, но именно этот тёмный пустырь без фонарей сейчас казался молодому человеку самым красивым местом на свете. Возвращает к реальности его только недовольное «мяу», он осекается и кивает кошке. — Ты права, надо идти. Он следует за ней по тёмным дворам, куда-то в самую глубину города, где сплетаются в тугой узел между собой шоссе и жилые кварталы. Приходится протискиваться между грязными ржавыми гаражами, но животное терпеливо выжидает своего спутника, пружиня на каждый шаг и вслушиваясь в ночную тишину. — Слушай, — в шестой раз цепляясь за торчащий кусок железа рабочим пиджаком, Пак хмурится и оглядывается, — нельзя выбрать маршрут поудобнее? И тут же замолкает, понимая, что что-то не так: кошка пригнулась у самой земли, навострив чуткие уши. Чимин замирает, пытаясь разглядеть через узкую щель между металлическими стенками причину такого поведения его проводницы, но в следующую секунду испуганно отскакивает. Громкий лай разносится по всему району, отражается эхом от стен многоэтажек, возвращаясь обратно и болезненно бьёт по самым барабанным перепонкам. Кошка осторожно пятится, прижимаясь к человеческим ногам, уже подрагивающим от страха. Затем появляется морда: слишком большая, чтобы пролезть в зазор и цапнуть, но от этого не менее пугающая. Огромный бульдог, разбрызгивая слюни во все стороны, нервно бьётся в стены, раздражая шаткий металл. Эта жуткая дрожь смешивается с его громким надрывистым лаем, образуя пугающий коктейль из незнакомых громких звуков, пробирающих до глубины души. Чимин поворачивает голову, собираясь сдавать назад, но стоит ему сделать один шаг в сторону спасительного выхода — с другой стороны появляется ещё одна, ещё более жуткая и злобная морда, лающая ничуть не тише. Пак закусывает губу, из последних сил сдерживая слёзы. Если бы его спросили, чего на свете он боится больше всего, он бы уверенно и не раздумывая ответил бы — «собак». Пак не умел вести себя рядом с ними, мог раззадорить даже самого спокойного и милого в мире щенка. И так было с самого детства: собаки просто видели в нём добычу и будто с цепи срывались, норовясь укусить, ну или хотя бы запугать и зажать в угол. С тех пор, как Чонгук появился в его жизни, стало спокойнее: они словно бы невзначай выбирали самые безопасные пути, избегая строек и старых дворов, где могли бы обитать дворняжки или сторожевые псы. А ещё, собаки, почему-то, чувствовали в Чонгуке силу: если он пройдет мимо бешеной агрессивной псины, она и пискнуть не сможет. Даже не посмотрит в его сторону — подожмёт хвост, заскулит и побежит прочь. Чон всегда говорил, что им нельзя показывать свой страх, наоборот, изо всех сил давать понять, что ты не напуган и чувствуешь над собакой своё превосходство. — В конце концов, — младший мило хихикал, пихая Пака в мягкий бок, — ты высшая ступень эволюции, а не они. И это всё было смешно и забавно, пока не появлялась какая-нибудь обозлённая дворняга. Было достаточно простого рыка, чтобы Чимин забывал о том, что его предки, вообще-то, миллиарды лет развивались и даже приручили волков. Ради чего? Ради того, чтобы эти самые одомашненные волки спустя всё это время продолжали вселять в Пака вселенский ужас. Сверху, из проёма между крышами гаражей, на пленников капала застоявшаяся дождевая вода, смешанная с пылью и грязью. Пак приметил расстояние между горизонтально лежащими листами металла, поняв, что один из них точно туда пролезет и спасёт свою меховую задницу. Следя за одной из гавкающих морд, он наклонился, опираясь на стену и поднял кошку на руки, надеясь помочь ей выбраться. — Иди, — прошептал он, — с утра люди увидят тут собак и придут на помощь. Когда кошачьи уши коснулись края крыши, их хозяйка вдруг начала сопротивляться, царапаясь и недовольно мяуча. Собаки с обеих сторон залаяли ещё громче, рваными движениями пытаясь просунуть головы внутрь. — Да в чем дело? — поборовшись с кошкой ещё с минуту, молодой человек сдался, прижал её к груди и тихо всхлипнул, — меня дома ждут, а я тут застрял. Завывания и гавканья вскоре начали давить на нервы, которые и без того можно было сравнить с мыльным пузырём — ещё немного, и он лопнул. Чимин прижал кошку ещё крепче, хорошенько (насколько ему это позволяло тесное пространство) размахнулся и вмазал впереди стоящей собаке прямо по носу. Пока та шокированно трясла мордой из стороны в сторону, Чимин рывком выбрался из давящих стен и побежал. «Ни в коем случае не пытайся убежать» — пронеслось у него в голове родным голосом, — «Но если нападение неизбежно, ни за что не позволяй им запрыгнуть к тебе на спину. Прикрой самые важные места». Пак бежал, что есть сил, крепко прижимая к себе бродячую кошку, по воде судьбы разделившую с ним часть сегодняшних неприятностей. А собаки бежали следом, раскрыв клыкастые пасти, гавкали вдогонку беглецам и громко угрожающе рычали. Сейчас ни в коем случае нельзя останавливаться или сбавлять скорость, иначе и Чимин и кошка станут вкуснейшим ужином для стаи голодных псов. Он не считал дворы, которые остались позади, да и нёсся с такой скоростью, что всё вокруг смешивалось в одну иссиня-чёрную массу. Парень перепрыгивал через заборчики, ни на секунду не ослабляя мёртвой хватки, которой вцепился в несчастную кошку, бежал между припаркованными машинами и нырял в кусты, надеясь оторваться от разъярённых собак. Момент, когда нога зацепилась за старую бетонную клумбу для Чимина был словно в замедленном действии: вот носок больно бьётся о кусок палисадника, который оставляет глубокую царапину на кожаном ботинке, вот кошка жалобно мяукает, вот Пак уже отчётливо видит пожелтевшую траву и красные листья, укрывающие её. И вот он уже лежит на земле, выпустив попутчицу из рук, чувствует холодное дыхание смерти над ухом. Собака, бегущая впереди стаи, слегка тормозит, пригнувшись, чтобы в один прыжок достать до аппетитного человеческого бока. «Я ещё где-то читал», — Чонгук проглатывает последний кусок омлета, — «что они боятся комьев земли.» Пак наугад пускает руку в злосчастную клумбу, нащупывая всё ещё мягкую сырую землю. Она неприятно забивается под ногти и слегка царапает пальцы, но послушно сгребается в кучу, повторяя формы мужской руки — первый комок пролетает в нескольких сантиметров от слюнявой морды, он полон подсохших листьев и кусков какого-то сорняка. А вот второй летит чётко в глаза, прицельно, слепя собаку, которая не успевает толком приземлиться, от чего пёс неуклюже заваливается набок. Чимин бросается землёй ещё несколько раз, но уже не смотрит, куда именно кидает — дверь в соседний подъезд, почему-то, открыта. Размышлять о том, почему же им вдруг так повезло времени нет: он поспешно вскакивает на ноги, кидая ещё один комок грязи вслепую, вновь хватает кошку на руки и забегает в помещение, со всей силы потянув дверь на себя. Она захлопывается прямо перед грязной мордой всё ещё не отступившего пса, больно ударяя прямо по косточке на переносице, на что тот болезненно вызвывает и отскакивает в сторону. — Господи, — Пак прислоняется спиной к железной двери, медленно скатываясь на пол, — мы живы. Кошка согласно мяукает и прыгает в тёмный уголок, где начинает вылизываться. Сейчас Чимин жалеет, что не может так же — он весь покрыт пылью и грязью, а разбитая коленка неприятно ноет под штанами. С другой стороны, если бы Чонгук не сказал тогда ноябрьским утром про грязь, ныть было бы нечему. Они сидят в подъезде ещё двадцать минут; Чимин наблюдает за тем, как псы покидают чужую территорию, потерявшие интерес к теперь недосягаемой добыче, а пушистая приводит себя в порядок, забившись в тихий безопасный уголок у самой двери. — Пора, — сообщает Чимин, — мы не можем всю ночь сидеть в чужом подъезде. Они идут ещё полчаса, но проводница уже не с таким удовольствием ведёт человека к гаражам, выбирая обходные пути попросторнее и без закрытых пространств. Оба стараются издавать как можно меньше звуков, а следующий за кошкой Пак ещё и оборачивается время от времени, чтобы убедиться, что за ними нет очередной погони. Заворачивая за очередной угол, Чимин не может поверить своим глазам: перед ним предстаёт знакомая улица, всё ещё подозрительно тихая, но хотя бы не похожая на всё, что он видел за последний час. Он громко вздыхает, запуская грязную руку в растрепавшиеся волосы, и позволяет радостному смеху вырваться из лёгких. Два года назад, в самом конце ноября, Чимину вдруг очень захотелось вытащить Чонгука на ежегодную ярмарку, которая проводилась в небольшом дворике, скрытом от глаз прохожих между домов. Место это, само по себе, было очень необычным: крохотный сквер, разбитый во дворе прямо в центре города, прятался среди четырёх семиэтажных домов, которые защищали это место от хулиганов и выпивох, словно стены. И знали о нём только жители вокруг стоящих зданий и очень узкий круг людей, каждый год в двадцатых числах ноября проводивших там свою выставку-аукцион. Там можно было купить как и работу уличного художника за бешеные деньги, так и какой-нибудь маленький глупый сувенир вроде браслета или фигурки, отдав за него всего пару тысяч вон. Мероприятие было тихим и миниатюрным, но Чонгук остался в полном восторге; там он оставил всю свою стипендию, притащив домой набросок только ему одному знакомого места и парные кольца из проволоки с какими-то уродливыми камушками из ближайшего магазина для рукоделия. И весь вечер они гуляли, покинув тайный сквер в приподнятом настроении, Чонгук без умолку болтал, закутавшись в любимый шарф, который то и дело разматывался. Тогда он останавливался, не дожидаясь команды от старшего, и храбро терпел недовольный бубнёж Чимина, который аккуратно поправлял на нём непослушный кусок пряжи. В этот же шарф Чимин всегда закутывал Чона, когда тот начинал хрипеть и подкашливать по ночам, а младший потом весь день ходил, как дурак, в этом шарфе по квартире, запивал тёплым чаем таблетки и кушал пиццу, которую специально для него научился готовить старший. — Подожди немного, — попросил Пак, опираясь на стенку, — я передохну. Кошка послушно развернулась, возвращаясь к своему попутчику, подбадривающе потёрлась о его ноги и села рядом, ожидая, пока Чимин продышится. Отсюда до дома ещё полчаса: он помнит об этом, потому что тогда, возвращаясь с ярмарки, они решили пойти именно по этой самой улице. Были лёгкие, по-осеннему приятные заморозки, но Пак надел слишком лёгкое пальто и замёрз как чёрт, потому отсчитывал минуты до самого дома, надеясь поскорее оказаться в тепле. — Дальше я могу сам, если у тебя есть ещё дела, — парень присел на корточки рядом с кошкой, протягивая ей руку, — спасибо большое. Но та лишь потёрлась мордочкой о выставленную ладонь и тихонько мяукнула, дергаясь в сторону, как бы призывая продолжить путь. — Хорошо, — Чимин согласно кивнул, улыбаясь новой подруге, — я угощу тебя чем-нибудь вкусным, когда мы придём, ладно? Они и дальше шли в полной тишине, уже сбавив темп и не оглядываясь беспокойно на каждый шаг. Тихая улица была освещена приятным тёплым светом фонарей, и каждая деталь здесь навевала воспоминания: вот тут Чонгук уронил один из браслетов на землю и начал наигранно хныкать и дуть губы, чтобы старший поднял вещицу за него; а вот здесь Чимин зацепился рукавом за гидрант, почти что падая, чуть не снёс его вместе с собой и больно стукнулся затылком, приземляясь после этого прямо на пятую точку. И они бы продолжили маршрут вот так: в тишиние, неторопливо пребирая ногами (и лапами), если бы во время очередной передышки улицу вдруг не накрыло дождём. Пак стоял под каким-то карнизом на ступеньках и, глупо улыбаясь, смотрел на сопящую от досады кошку. — Сегодня не наш день, да? — он рассмеялся, скидывая с плеч потрёпанный после сегодняшних приключений пиджак. Он бережно завернул в него пушистую подружку, прижал к груди и достал из кармана брюк телефон, кажется, впервые за вечер. Аппарат не умел почти ничего, кроме базовых функций: с него можно было позвонить и отправить сообщение, но в интернет он выходил с неохотой, да и сигнал время от времени терял. Чонгук упрекал Чимина в старомодности, но делал это, скорее, от чистой любви (и капельки безысходности). Старший наотрез отказывался учиться пользоваться смартфоном, говоря, что это только время убивать будет. Сейчас зарегистрируется где-нибудь и будет там сидеть целыми сутками. Чон на это лишь рукой отмахивался, отшучиваясь, мол, ох уж эти старики, всё новое в штыки воспринимают. — Ровно двенадцать ночи, — Чимин смеётся, думая о том, что Чонгук в очередной раз был прав. Можно было бы хотя бы такси вызвать, тогда этого вечера бы точно не случилось, а сам Пак бы уже спал рядом с любимым человеком в мягкой тёплой кровати, — идём. Избегать дождя бессмысленно, бежать между карнизами, возможно, было бы весело, но парень так вымотался за день, что сил оставалось только на то, чтобы осторожно прижимать задремавшую кошку к груди. Дождь всё шёл и шёл, заполняя водостоки, выстукивая какой-то непонятный сбивающийся время от времени ритм по крышам, облизывая уставшего парня. Пиджак вскоре промок до нитки, перестав спасать уже уснувшую крепким сном в тепле кошку. Чимин добрался до дома, когда всё уже было как в тумане, но облегчённо выдохнул, когда увидел на пороге родное недовольное лицо. Пак проснулся в их кровати, когда на часах было три часа дня. У него ныли ноги и ломило всё тело, но он заставил себя присесть, из-за чего мокрый компресс соскользнул с его лба и с характерным звуком шлёпнулся ему на ноги. На коленке был свежий пластырь, порванная одежда лежала сбоку на стуле, а всё ещё мокрый пиджак свисал с вешалки. Чонгук, широко улыбаясь, зашёл в спальню и тут же поспешил уложить старшего обратно в кровать. — Что произошло? — проскрипел Чимин, чувствуя нарастающую боль в горле. — Молчи, — приказным тоном сказал младший, ставя на тумбочку рядом тарелку тёплого супа, — ты пришёл домой в час ночи, мокрый, грязный, покрытый листьями и бредящий, — уловив виноватый взгляд, направленный ему, Чон улыбнулся и погладил старшего по голове, — всё в порядке. Я так понимаю, у тебя выдался тяжёлый вечер? Находясь среди родных стен, Чимин, наконец-то, чувствовал себя хорошо. Он в безопасности, тут не появится ни одна собака, не встанет подозрительный автобус, полный зомбиподобных людей, и уж тем более не пойдет дождь. — Где кошка? — прохрипел Пак, вдруг округлив глаза. Он попытался встать, но сильные руки младшего с трудом сдержали этот порыв, толкая его обратно. — Все с ней хорошо, она на кухне. Когда ты пришёл домой, я дотащил вас до ванной, где обоих хорошенько отмыл, — Чон звонко рассмеялся, — я записал вас к ветеринару и заказал ей всякой нужной всячины из зоомагазина. Когда почувствуешь себя лучше, вместе сходите ко врачу. Пак согласно кивнул, откидываясь на подушки. Сейчас хотелось хорошенько отоспаться и забыть вчерашний вечер как страшный сон. — А, и ещё, — Чонгук неловко замялся, отворачиваясь от старшего. Так он делал, только когда случалось что-то очень плохое, поэтому сердце у напрягшегося всем телом Чимина замерло на несколько секунд, пока младший молчал, — тебя, кажется, уволили с работы. — Ну и ладно, — спокойно отозвался Чимин, хватая сидящего рядом парня за руку. В дверном проёме показалась уже знакомая умная мордочка, — как раз думал найти что-нибудь поближе к дому. Чимин спешил домой с незнакомой кошкой на руках, чтобы поскорее оказаться рядом с Чонгуком, напоить его вкусным чаем и вместе сесть смотреть сериалы, как они делали каждую осень. Он спешил домой к простуженному парню, но сам оказался прикован к постели простудой на несколько дней. Ел супы, пил таблетки и гладил кошку, глядя в окно. Пока осень брала своё, укрывая город золотистым покрывалом и подтыкая его ежедневными дождями, Пак, словно наоборот, просыпался от долгого сна. Сидя за столом осенним утром, он закутался в плед, посадив кошку на колени, и учился пользоваться новеньким смартфоном, печатая Чонгуку сообщения в Kakao. Кошка тихо мурлыкала, пока её друг всё ещё мучился с насморком, шмыгая каждые пятнадцать секунд. Он печатал Чонгуку очень длинное сообщение, в котором рассказал, что же такого чудесного случилось с ним тем вечером, когда он вышел с работы ровно в десять вечера, а вернулся домой промокший до нитки в час ночи, пока на улице шёл осенний дождь.