Если не он, то кто

Мин Юнги — суровый рэпер. Мин Юнги — вечно хмурый злобный гном. Мин Юнги сердито смотрит по сторонам, желая только одного — чтобы его не трогали. На съемках шоу Мин Юнги выбирает жить в трейлере, потому что там хорошо, потому что он там один, потому что никто не мозолит глаза. А еще потому что можно пялиться полночи в потолок, и никто не пристанет с дурацким вопросом: «Что случилось?» Но Мин Юнги послушно собирает свою костлявую жопку в кучку и топает к реке. Потом так же послушно залезает в лодку, сжимая в руках удочку, и с удовольствием слушает произносимую Сокджином уже в сотый раз фразу: «Обожаю рыбалку!» Чуть дергает уголками губ, наблюдая, как хён уверенно направляет лодку к центру реки, не замолкая ни на секунду, слегка хмурится, потому что терпеть не может тратить время впустую, а более никчемного времяпровождения, чем рыбалка, трудно даже представить. Но тут же сбрасывает с себя раздражение, потому что тоскливо-удручающее выражение на лице Ворлдвайдхэндсам Юнги не нравится еще больше, чем потраченное даром время. Да и трудно назвать этот час транжирством, если на полных губах сверкает улыбка, от которой света больше, чем от небесного светила в полдень. Улыбка оттого, что хоть кто-то из группы согласился порыбачить с Сокджином. Они тут уже второй день. Вчера никто из мемберов так и не присоединился к Джину, потому что все терпеть не могут рыбалку и нашли себе занятия поинтересней. Юнги наблюдал из своей норы за поникшим хёном, который три раза топал к реке в надежде поймать хоть кого-нибудь с хвостом и плавниками, но, к его вящему сожалению, добыть удалось только две камбалы из аквариума, припасенные стаффом. Но какая же это рыбалка?! А Сокджин хочет по-настоящему, на удочку, да еще и с лодки! — Куда тебя отвезти, Шуга? — с улыбкой интересуется хён, сверкая своими черными глазищами, на что Юнги лишь растерянно пожимает плечами. — Если буду держать так, то поплывем туда, а если так, — Джин передвигает маломощный моторчик в противоположную сторону, и лодка послушно ложится на новый курс, — то поплывем туда, — хён тычет в направлении расширения на реке. — А если буду держать так, — ставит рукоятку мотора посередине, — окажемся в самом центре. Юнги снова чуть кривит губы в подобии улыбки, потому что по-другому не умеет. Даже такая ухмылка — слишком много для него, но он старается быть приветливым с хёном. Изо всех сил старается, и на душе теплеет, когда на лице Сокджина появляется довольное выражение, а в глазах проскакивает благодарность. — Мы же выплывем отсюда, если вдруг перевернемся? — бурчит Юнги, сам не понимая, откуда такие мысли. Но Сокджина они не смущают, и он с уверенностью отвечает: — Конечно, Шуга! На тебе же надет спасательный жилет. И на мне тоже. И Мин Юнги вдруг отчаянно хочется перевернуть эту чертову лодку, а потом вытащить хёна из воды и привести к себе в трейлер под предлогом обсохнуть и переодеться. И пофиг, что одежда Шуги окажется мала Сокджину по всем параметрам, ведь Джин и выше Юнги, и в плечах шире, намного шире. Шуга вполне готов поставить под удар свою мужскую гордость и предстать перед Сокджином злобным маленьким карликом, только бы полюбоваться красивым телом, иногда выделывающим несуразные вещи, вроде покатушек на метле, как вчера. Они сидят полчаса в дрейфующей по центру реки лодке и пялятся на поплавки, слегка покачивающиеся на темно-синей глади воды: Юнги — со скучающим видом, погруженный в свои мысли, Сокджин — нетерпеливо подергивая коленом, отчего плавсредство слегка колышется. Наконец, хён сдается и заводит мотор, направляя лодку к домику на воде, где топчется макнэ с удочкой в руках, только вот мелкого хватило исключительно на то, чтобы выловить почти утонувшую веревку, которой следует привязать лодку. А старшие тем временем плетутся через лужайку, на которой раскинулось небольшое поселение бантанов на ближайшие несколько дней. Пока хён застревает возле стола для пинг-понга, посмеиваясь над Чимином с Намджуном, в очередной раз схлестнувшимися в поединке, Шуга плетется к своему трейлеру, чтобы выдохнуть напряжение, скопившееся за минувший час — столь близкое присутствие Сокджина никогда не проходит даром. Прежде чем забраться на кровать, набрасывает на пристально следящую за ним камеру полотенце, после падает на спину и утыкается взглядом в потолок, вызывая в памяти красивое лицо. Тепло пробирается по коже, подогревает кровь, приподнимает волоски на руках, пуская мелкую дрожь. Рука сама тянется к штанам, проникает под резинку, и ладонь накрывает стояк через ткань белья. Как же мало требуется Юнги, чтобы возбудиться! И как же стыдно от этого! Стыдно при мысли о том, что собственный член-предатель вскакивает по стойке смирно на хёна, с которым Юнги прожил бок о бок почти десять лет. А началось это безобразие с неконтролируемой похотью относительно недавно — полгода назад после очередной пьянки, когда оба уснули в одной постели. Открыв утром глаза, Юнги тогда наткнулся сонным взглядом на спящего Сокджина и едва сдержал остро кольнувшее желание поцеловать темные губы. Шуга пялился на лицо хёна, вроде знакомое, но увиденное совсем в ином свете. И вызвавшее такую темную и постыдную жажду, от которой голова пошла кругом, и в животе болезненными спазмами образовалась тугая пружина, сдавившая внутренности. Юнги до сих пор не мог понять, что тогда произошло, и отчего вдруг его хён, странный, местами придурковатый, чаще — норовистый и самовлюбленный, со всеми своими идиотскими шутками и раздражающими привычками, пробудил дремавший внутри Юна вулкан. И теперь Шуга отчаянно дрочит каждую ночь до звездочек перед глазами и шума в ушах, представляя, как целует пухлые губы хёна, забирается ладонями под его футболку, шарит по широкой груди и, подминая под себя его офигенно красивое тело, входит в него медленно, осторожно, чтобы не причинить боли, потому что Сокджин заслуживает только самого лучшего. Юнги закусывает нижнюю губу, наращивая темп, его тонкие пальцы с выпирающими суставами плотно обхватывают пульсирующий член. Он стремительно приближается к той черте, шагнув за которую уже не вернуться обратно — впереди только взрыв. — Шуга-а-а! — раздается Сокджиново протяжное из-за двери. — Поможешь с обедом? — Твою мать, — стонет Юнги в подушку, накрыв ею лицо, потому что голос хёна сорвал все тормоза и властно отправил Юна в полет к сверкающим звездам. Ладонь наполнилась теплой вязкой субстанцией, а в душе образовалась очередная огромная дыра размером с целую вселенную, потому что стыдно. Потому что он снова дрочил на своего хёна, от которого мозг взрывается и член стоит колом. — Шуга? — снова зовет Сокджин и на этот раз тарабанит в дверь. — Через пять минут приду, — ворчит Юнги достаточно громко и злобно ровно настолько, чтобы Сокджин свалил — с его детской непосредственностью вполне нормально ввалиться без приглашения, а Юну это сейчас ой как не надо. Мин Юнги сейчас необходим душ, чтобы отмыться от спермы, которой пропитались штаны, и хоть немного привести в порядок мысли, которые сейчас в таком же растрепанном состоянии, как и черные волосы. — Я жду тебя, — тянет через дверь Сокджин и все же уходит, а Юнги прикрывает глаза и подставляет лицо струям воды, закрывшись в тесном пространстве крохотной душевой кабинки трейлера. И тошно ему, потому что предатель опять стоит. От одного только голоса хёна. Убиться бы, но Сокджин просил помочь с обедом, а значит, Шуга обязан выжить, потому что если не он, то кто? *** Вечер плавно перетекает в ночь. Парни пьют много, и, по мере увеличения концентрации алкоголя в крови, голоса становятся громче, а шутки — пошлее. Вот уже они припоминают пикантные подробности из личной жизни друг друга и случайные связи. Юнги пьет больше других, но ведет себя подозрительно тихо. Ему непросто. Непросто смотреть, как Чимин практически виснет на Сокджине, трется щекой о плечо хёна, преданно заглядывает в глаза и что-то шепчет на ухо. Нервно выдернув из упаковки банку пива, Юнги поднимается и уходит к реке, садится на деревянный настил, свесив ноги, и вскрывает жестяную тару. Громкий пшик действует на него опасной вспышкой, словно это его ощущения вырываются на поверхность таким же нетерпеливым шипением, пенясь и булькая. Глоток. Еще один. Банка пустеет настолько стремительно, что Юнги даже не замечает этого. Раздраженно хлопает ладонь, сдавливая жестянку, но Мин продолжает сидеть на месте, вглядываясь в темноту. Постепенно разговоры стихают, парни расползаются по комнатам. Когда становится совсем тихо, Юнги поднимается и лениво плетется в свой трейлер, но замирает на полпути. Сокджин дремлет, уткнувшись в собственные руки, сложив их на столе. И так сладко дремлет, даже негромко похрапывает. Алкоголь подействовал на него сильнее, чем ожидалось. — Хён, — тихо зовет Юнги, касаясь плеча, но никакой реакции — лишь недовольное мычание. — Хён, иди к себе. И снова в ответ сонное: «Мммм». Растерянно почесав затылок, Юнги хмурится. На второй этаж он Сокджина не дотащит, как бы ему того не хотелось. А бросить его здесь рука не поднимется. Зато трейлер тут, совсем рядом. И спальное место там довольно просторное, вполне можно уместиться вдвоем. Юнги долго не думает, пока внутренний голос не начал вопить о безрассудности принятого наспех решения. — Идем, хён, — зовет он и тянет Сокджина за руку, заставляя подняться. Старший мычит что-то, недовольно бубнит под нос, ругается, но Юнги не обращает на это внимания. Заволакивает тело в вагончик и буквально заталкивает на кровать. Стаскивает шлепки, выкидывая их на улицу вместе со своей обувью, и запирает дверь изнутри. Зачем? Юнги не смог бы ответить на этот вопрос даже под страхом смерти. Просто не хочет, чтобы… Чтобы что? Им помешали? «А мешать-то нечему», — обреченно осознает Мин Юнги и на четвереньках забирается на кровать, даже не раздевшись. Фонари никто и не думал выключать, их тусклое свечение проникает сквозь окно, падая на лицо Сокджина, и Юнги не может пренебречь такой удачей. Укладывается на бок, подложив согнутую в локте руку под голову, и смотрит, смотрит, смотрит. До боли в глазах и сбившегося дыхания. Мажет взглядом по взъерошенным волосам, подрагивающим векам, приоткрытым губам. Ох, эти чертовы губы, к которым так и тянет. Юнги пьян. Пьян до такой степени, что не думает, когда рука его поднимается и палец скользит по теплой коже, очерчивая контур сначала верхней губы, затем нижней. Чуть нажимает, оттягивает вниз, наслаждается мягкостью и податливостью. Юнги безумно пьян. Пьян настолько, что не думает, когда придвигается близко. Опасно близко. Настолько близко, что отчетливо чувствует дыхание Сокджина на своей коже. Настолько близко, что их губы на расстоянии всего нескольких миллиметров. Настолько близко, что стоит Джину открыть глаза и Юнги тонет в черных бездонных омутах. Теряет способность мыслить трезво. Во всем теле бьется отчаянно лишь одно желание — поцеловать, почувствовать на вкус. Уткнуться носом в изгиб шеи и пропитаться им насквозь. Прижаться к нему всем телом, раствориться в нем, проникнуть так глубоко, чтобы потерять себя. — Хён, — выдыхает он так, словно извиняется за то, что произойдет через мгновение. Всего за секунду до того, как он огребет по полной и потеряет даже то, что имел до этого — возможность просто быть рядом, наблюдать издалека. Юнги пьян. Пьян настолько, что не оставляет себе ни малейшей возможности для отступления. Уничтожает жалкие миллиметры и прижимается к губам хёна. Тот продолжает таращить на Юнги свои черные глазищи, но не отодвигается. И не отвечает на внезапный рваный поцелуй. Ждет, затаив дыхание, что Юнги будет делать дальше. А Юнги ничего не делает. Отодвигается, так же внезапно прервав поцелуй, и проклинает мысленно самого себя. Вот и все. Это конец. Пытается разглядеть в глазах Сокджина разочарование, злость, раздражение, но там лишь пустота. Хён ничего не говорит, не ругается, не кричит, не пытается залепить дерзкому тонсену затрещину. Молча сползает с кровати и выходит из трейлера. Топает к палатке, в которой провел прошлую ночь, и падает лицом в подушку. Сокджин пьян. Пьян настолько, что даже не пытается думать о случившемся. Он подумает об этом завтра. Юнги тоже пьян. Неимоверно, до безобразия. И только это сдерживает его от того, чтобы прыгнуть в машину и уехать в Сеул прямо сейчас. Чтобы не встречаться утром ни с кем. Особенно с хёном, поцелуй с которым все еще горит на губах. *** Утро встречает Юнги ярким солнечным светом, проникающим сквозь незакрытое с вечера окно. И если ночью оно стало благословением, то сейчас — самой жестокой пыткой, которую только можно было придумать. Слепящие лучи бьют по сверхчувствительным с похмелья глазам, разрывая в клочья мозг. Юнги стонет. Громко. Морщится, слыша собственный хриплый голос, эхом отскочивший от стен трейлера. Садится и нервно дергается, замечая боковым зрением движение. Ругается вполголоса, искоса бросая взгляд на камеру, притаившуюся в углу, которая четко отслеживает все его действия двенадцать часов в сутки: с десяти утра до десяти вечера. — Твою мать, — протяжно взвывает Юнги, хлопая себя ладонью по лицу и падая на спину. Ему вчера даже в голову не пришло, что их маленькую с хёном шалость — мимолетный поцелуй — узрит всевидящее око. Но, слава богам, действо сие происходило уже за полночь, а значит, все камеры были отключены. Полежав еще немного, Юнги нехотя сползает с кровати, лениво умывается и чистит зубы, чтобы избавиться от жуткого ощущения во рту — следствия поглощенного вчера алкоголя. Выползает из трейлера, морщится от охватившей тело жары и решает, что кофе в данной ситуации ему жизненно необходим. По пути в кухню Юнги косится в сторону палатки, гадая, там ли провел ночь Сокджин или же дотопал до спальни? Воспоминания о вчерашнем поцелуе врываются в похмельный мозг без спроса и прочно обосновываются там, поднимая ворох, казалось бы, уснувших ощущений. Они шипящим клубком копошатся в напряженном теле, жаля изнутри, и Юнги с трудом осаживает накатившее из ниоткуда возбуждение. И не может не думать о предстоящем дне. Что ожидает его? Будет ли Сокджин хотя бы смотреть в его сторону? Рассмеется ли в лицо? Станет ли подкалывать своими стариковскими шуточками? Все эти мысли не покидают Юнги, пока он варит кофе, вбрасывает в стакан горсть льда, чтобы не обжечься — ожогов ему вполне хватило прошлой ночью. Уже готовится выйти на улицу и прогуляться к реке, когда телефон оживает, высвечивая на экране: «Джин-хён». Замирает, не зная, чего ожидать от столь раннего звонка, но настойчивость Сокджина заставляет его все же принять вызов. — Шуга? — тянет сонным голосом хён, и Юнги впадает в ступор, не зная, как реагировать. Мычит в ответ, потому что ничего более вразумительного при всем своем желании вытащить из себя не сможет. — Я голоден, — слышится в трубке жалобное, и Юнги проваливается еще глубже в свое возбуждение, но в следующую секунду чувствует, словно на него вывернули ведро ледяной воды, когда Сокджин добавляет хрипловатым голосом: — Не хочешь позавтракать? Юнги снова мычит в ответ, соглашаясь, но не спешит покидать свое убежище. По крайней мере, здесь у него есть хоть малейший шанс попытаться взять себя в руки, прежде чем он столкнется лицом к лицу со своим собственным демоном. А демону этому, кажется, все равно. Он, похоже, и не помнит, что произошло в трейлере. Видать, напился настолько, что выпал из реальности. Юнги понимает это сразу, как только они сталкиваются нос к носу и Джин тянет все еще припухшие после сна губы в широкой улыбке. И смотрит на Юнги так, словно он его спаситель. Шуга только рад этому. Быстро разводит огонь и принимается шустро готовить завтрак. И на душе так тепло от того, что старший не гонит, не подкалывает за дерзость, да и вообще ведет себя даже лучше, чем прежде. Шутит все время, смеется над своими же шутками. И в глаза так заискивающе заглядывает. А у Юнги от этого взгляда сердце заходится в ускоренном ритме, и воздух застревает в грудине, даже не достигая легких. А еще в жар бросает. И хорошо, что можно списать на полуденный зной выступившие на лбу прозрачные капли. За завтраком Юнги окончательно приходит в себя, когда понимает, что ночная проделка никоим образом не помешает его дальнейшей жизни и воздыханию по объекту своего вожделения. После трех быстрые сборы и дорога в Сеул. У Шуги целых четыре дня, чтобы подумать над своим поведением и ближайшим будущим. Работа не дает застрять в слишком глубоких размышлениях. После утомительных дней — долгие ночи, которые приносят вдохновение, и Юнги пишет еще две песни для своего следующего микс-тейпа. Это хорошо. Это просто замечательно, что есть Сокджин, который не дает загнить в однообразии. Второй части съемок Юнги ждет больше, чем ребенок новогодних подарков. В ночь перед выездом уснуть не получается. Стоит прикрыть глаза, и под веками проступает отпечатанный на обратной стороне век образ хёна, нетрезвого, красивого, податливого и такого уютного, что хочется зарыться в него носом и не отпускать никогда. Рука снова позорно тянется к штанам, и Юнги приходится сбить напряжение, чтобы избавиться от тянущей боли. Хватает нескольких минут и одного мимолетного воспоминания о том, какие на вкус губы Сокджина, чтобы достичь пика. А дальше — пустота. И Юнги проваливается в дремоту. *** Настроение Шуги портится сразу же, когда выясняется, что ехать ему придется в одной машине с Намджуном и Чимином — та еще ненормальная парочка. Хотя поездка оказывается более веселой, чем рассчитывал Юнги. Всю дорогу они вспоминают далекое прошлое, когда еще не было смартфонов и приходилось всякий раз тщательно продумывать вылазку в интернет, чтобы эта бездонная дыра не сожрала все деньги со счета. Быстрый обед на скорую руку утоляет голод мемберов, и они опять расползаются по разным углам. Юнги даже думать не хочет, где сейчас Сокджин и чем занимается. Сидеть напротив хёна за столом была та еще пытка, а потому теперь все, чего хочется Юнги — утонуть в спасительном одиночестве. Немного играет на компьютере, после чего удаляется в свой трейлер с плотно зашторенными окнами и пытается провалиться в творчество. На несколько часов ему это удается, а дальше очередное испытание. И почему он все время вызывается куховарить? Да потому что Джин тоже трется на кухне. На этот раз в паре с Чонгуком. Они вместе чистят рыбу, от которой остается лишь тоненький кусочек мяса вместо большого аппетитного филе, вот только Юнги готов голодать, лишь бы вечно наблюдать, как Джин пыхтит, пытаясь почистить рыбу. Складывает губы трубочкой, потом закусывает нижнюю, жмурится и вытирает пот со лба рукавом трикотажной футболки. А у Юнги слезы на глазах от этого зрелища. Нет, конечно же, все уверены, что плачет Шуга от лука, нашинкованного в кашу, и только сам Юнги знает, что лук здесь ни при чем. Всему виной хён, который смеется так звонко, что в ушах еще долго звучит эхо его голоса, похожее на переливы чертовых колокольчиков. И с каких это пор Юнги стал таким слезливым романтиком? Да с тех самых, как глупое сердце влюбилось в Ким Сокджина. *** Ужин снова плавно перетекает в пьянку. Камеры уже отключены. За общим столом Юнги остается в гордом одиночестве. Намджун с Хосоком сидят у огня возле воды, Тэхён и Чонгук о чем-то мило беседуют, продолжая выпивать, и Юнги почему-то кажется, что младшие вовсе не о погоде говорят. У Тэхёна вид такой, будто сегодня самый счастливый день в его жизни. Ну или как минимум за последний год. И еще Юнги кажется, что Тэхён смотрит на Чонгука точно так же, как сам Шуга пялится на Джина. Раньше Юнги никогда не замечал за ним такого, хотя отрицать, что младшие всегда были довольно близки, не стал бы. Тогда почему именно сейчас? Юнги отправляет навязчивую мысль о вдруг проснувшейся наблюдательности подальше в темный угол сознания и наливает себе очередную порцию виски. Слышит смех Джина и тянет губы в улыбке. Наблюдать за нетрезвым хёном, пытающимся играть с Чимином в бейсбол — ни с чем не сравнимое счастье. А еще Юнги не может не думать о том, чтобы опять напоить Сокджина до бессознательного состояния и попытаться его поцеловать. Снова. Даже рискуя получить все же по морде. Эта мысль воодушевляет Юнги настолько, что он хватает несколько бутылочек с соджу и несется на лужайку, чтобы привести свой гнусный план в исполнение. Предложение выпить воспринято на ура, только вот не Сокджином, который мотает головой, а Чимином, радостно выхватившим алкоголь и припавшим губами к горлышку бутылки. На это Юнги не рассчитывал, но не вливать же в хёна соджу насильно. Скрещивая ноги, Юнги опускается прямо на траву, продолжая уже вблизи наблюдать за Сокджином, бросающим мяч. Не замечает, как допивает уже третью бутылку и постепенно перед глазами все мутнеет, картинка становится размытой, взгляд отказывается фокусироваться, а тело наливается тяжестью. — Поднимайся, Шуга, — доносится откуда-то издалека знакомый голос. — Давай же. Юнги тянут за руку, заставляя сначала сесть, а потом принять вертикальное положение. Ведут куда-то. Долго ведут, пока Юнги послушно переставляет ноги. А в голове ничего, пустота, вакуум. Ни единой мысли. По дороге он снова вырубается, тело действует на автопилоте. Приходит в себя, когда его заталкивают в трейлер. Юнги валится и утыкается лицом в матрас, чувствует, как с него стаскивают обувь, и слышит недовольное ворчание: — И зачем надо было так напиваться? И голос этот такой приятный, что его хочется слушать вечность, хочется кутаться в него, как в теплый плед, и впитывать в себя. А еще вдыхать запах. Такой необычный… Так пахнет весной, когда земля еще влажная после зимы и распускаются первые цветы. Когда воздух наполняется новой жизнью. И чувствовать руки на спине, теплые, касающиеся легко, проводя вдоль позвоночника, обжигающе даже сквозь ткань свитшота. Щекочущие шею у самой линии роста волос. Юнги прошибает словно током, когда мысль прорывается в нетрезвое сознание. Мысль о том, что он ощущает эти прикосновения не в своих мечтах, а наяву. Резко переворачивается на спину и натыкается взглядом на лицо Джина, нависшего над ним. Широко раскрывает рот, хватая воздух, которого катастрофически не хватает. В груди все сжимается, внутренности скукоживаются в тугое нечто, причиняя боль, а в ушах гудит, словно рядом взлетает огромный авиалайнер. Юнги кажется, что вот прямо сейчас, в этот конкретный момент времени он разлетится на мелкие осколки, потому что Сокджин наклоняется, блуждая взглядом по его лицу, и улыбается так, что Шуга теряется в этой улыбке. Знает, что произойдет через мгновение, и боится даже дышать, чтобы не утратить волшебство момента, предвкушение, от которого телесная оболочка растворяется, оставляя лишь обнаженную душу. И душа эта растекается расплавленной карамелью по ладони хёна, которая ложится на шею. Юнги прикрывает от удовольствия глаза и шумно выдыхает, когда мягкие губы накрывают его, а влажный язык скользит внутрь осторожно, пробуя на вкус, изучая. И ладонь уже двигается от шеи вниз, к краю свитшота, а через мгновение Юнги задыхается, когда чувствует, как пальцы неторопливо пересчитывают ребра, скользят по животу, вызывая почти болезненное ощущение. Юнги теряется в поцелуе, боится пошевелиться, не верит, что это происходит на самом деле, а не в его мокрых снах, но Сокджина не устраивает такое бездействие. Он отстраняется, заглядывает в лицо младшего и тихо шепчет: — Помоги же мне, Юнги. И Юн срывается. Его мозг уже не контролирует действия. Желание вскипает на кончиках холодных пальцев, оседает приятной тяжестью на губах. Шуга цепляет край футболки Джина и тянет ткань наверх, опрокидывает хёна на спину и припечатывает своим телом. Впивается губами в ямочку между ключицами, втягивает теплую кожу, оставляя на ней алеющий след. Спускается ниже, к животу, протягивая влажную дорожку. Заставляет Джина всхлипнуть, прикусывая под ребрами, отчего мышцы резко сокращаются. Снова движется выше, к шее. Обхватывает губами кадык, а ладони вцепляются в запястья и заводят руки Джина наверх, прижимая к матрасу. Старший выгибает спину, запрокидывает голову и протяжно стонет, когда Юнги прикусывает мочку уха, одновременно с этим втискиваясь между ног Джина, вжимается бедрами в него настолько сильно, что хочется кричать обоим. — Пусти, — выдыхает Джин, пытаясь вырвать одну руку из цепкой хватки, а когда Юнги послушно отпускает и приподнимается, впиваясь разочарованным взглядом в лицо хёна, тот улыбается и выуживает из кармана своих спортивных штанов блестящий пакетик и баллончик с лубрикантом. Юнги окончательно трезвеет. Резко садится на колени и пялится на содержимое ладони Джина, как на гранату с выдернутой чекой, которая взорвется через пару секунд, разнося его в клочья. Он мечтал о Сокджине. Мечтал долгие шесть месяцев и еще семь дней. Хотел его ласкать, целовать каждый миллиметр его роскошного тела. Но ни разу даже в самых смелых своих мечтах не заходил настолько далеко. И сейчас едва сдерживает отчаянное желание раствориться, сбежать, исчезнуть. Потому что страшно до судорог. Потому что не умеет быть нежным. Потому что боится причинить боль. Ведь это же Сокджин, его любимый хён! Джин видит все, считывает каждую крохотную эмоцию с побледневшего до состояния живого трупа тонсена. И усмехается, замечая панику. — Так и знал, что ты только с виду злобный рэпер, — фырчит и откладывает в сторону презерватив и смазку. Садится и тянется к краю свитшота, пользуется растерянностью Юнги и стаскивает с него ненужную одежду, после чего проворно избавляется от своих штанов вместе с бельем. — С этой штукой дико неудобно было играть в бейсбол, — произносит с усмешкой и укладывается на спину, демонстрируя Шуге свой идеальный торс, узкие бедра и офигенно красивый член с набухшей, лоснящейся головкой. — С к-ка-кой штукой? — заикаясь, интересуется Юнги, боясь даже подумать, что имел в виду Джин. А тот пользуется своим природным обаянием, улыбается, пошло облизывая губы, и широко разводит ноги сгибая их в коленях. И ничуть не стыдится собственной наготы или того, что вот так раскрывается перед парнем, с которым много лет прожил бок о бок. Даже не краснеет, лишь удовлетворенно выдыхает, когда на лице Мина застывает ошеломление. Взгляд Юнги медленно скользит по телу Джина. Шуга нервно облизывается, когда смотрит на член хёна, идеальный в своей красоте, спускается ниже и застывает, пялясь на металлический наконечник, поблескивающий между ягодицами хёна. — Это… — выдыхает Шуга и замолкает — слова застревают в горле. — Это чтобы ты не боялся порвать меня, — поясняет Сокджин, снисходительно улыбаясь. — Говорю же, знал, что ты на самом деле не такой уж и суровый, каким хочешь казаться. — Шуга застывает, жмурясь и хватая воздух раскрытым ртом. — Так и будешь сидеть или все же сделаешь хоть что-то? Голос Джина дрожит, срывается. Ему тоже страшно. Страшно осознавать, что он хочет своего тонсена. И молча ждать, когда либо сойдет с ума, либо добьется от младшего взаимности. Два года! Долгих два года он изнывает от желания, сохнет по Мин Юнги, а тот даже носом не вел в его сторону. До того дня, пока они не проснулись после очередной пьянки в одной постели. За несколько секунд, пока Юнги пялился на него, Джин успел пять раз мысленно кончить, отдаться Шуге во всех мыслимых и немыслимых позах, прожить с ним долгую счастливую жизнь и умереть в один день в возрасте ста лет. А младший тупо свинтил из комнаты, покраснев как школьница. И полгода делал вид, что его, Сокджина, вообще не существует. Бедный Ким уже успел отчаяться добиться взаимности, как вдруг трусливый тонсен решился поцеловать его. Только вот незадача! Сокджин потерял бдительность и совершенно не был готов к такому повороту событий. Поэтому сбежал от объекта вожделения со скоростью звука и потом несколько дней усиленно делал вид, что ничегошеньки не помнит. Зато к сегодняшней ночи подготовился основательно. И теперь уже Юнги не отвертится, потому что желание, которое он испытывает, не скрыть и не спрятать. Оно физически ощутимо. Оно витает в воздухе. Оно расплескивается вокруг Юнги тоннами. Словно завороженный, Шуга протягивает руку и цепляется пальцами за металл, впитавший тепло тела Джина, тянет его и резко переводит взгляд на лицо хёна, когда тот протяжно стонет. — Тебе больно? — испуганно спрашивает и облегченно вздыхает, когда Джин мотает головой, закусив нижнюю губу. — Мне хорошо, — шепчет и добавляет: — Сделай так, чтобы было еще лучше. Юнги срывается. Теряет остатки здравого смысла и поддается возбуждению, обвалившемуся на него снежной лавиной. В одно мгновение избавляется от собственной одежды и накрывает тело Джина своим. Целует, гладит ладонями, пробует на вкус кожу, облизывает, прикусывает, пока тело под ним не выгибается до хруста позвонков. Пока Джин не начинает умолять его о большем. Разрывает блестящую упаковку и быстро раскатывает тонкий латекс по собственному члену. Выдавливает на ладонь смазку, и плевать, что слишком много. Пусть так, только бы хёну не было больно. Приставляет головку к растянутому пробкой входу и медленно скользит в горячее нутро. Внимательно следит за лицом Джина, считывая ощущения. Не видит ни страха, ни боли и слегка качает бедрами назад. Первые толчки получаются нервными, неуверенными. Юнги все еще боится, прощупывает границы. Не встречает сопротивления и срывается с тормозов. Упирается согнутой в локте рукой в матрас сбоку от Джина, а ладонью другой руки цепляется в бедро, вжимая хёна в кровать. Тот обхватывает своими длиннющими ногами Юнги за талию, прижимаясь максимально близко, и приподнимает бедра навстречу толчкам. Шуга хрипит, утыкается лицом в шею хёна, судорожно втягивая носом его острый запах, и резко ускоряет темп, вбиваясь до упора в желанное тело. Стремительно приближается к развязке, потому что ждал слишком долго, потому что больше ждать не в силах. Потому что безумно хочет, до гребаных звездочек перед глазами. Приподнимается на вытянутых руках, позволяя ладони Джина протиснуться между их животами и обхватить член, надрачивая в такт движениям Юнги. А Шуга смотрит в черные глаза и теряется в них окончательно. Еще мгновение, и он с громким рыком кончает. Ждет, пока Джин догонит его, и обессиленно падает на хёна. Слышит его нервный смешок, ластится как котенок, утыкаясь носом в изгиб шеи. Улыбается, когда пальцы Джина зарываются во влажные волосы на затылке. И думает о том, что никуда больше не отпустит Сокджина от себя. Каждый день, каждую минуту своей гребаной жизни положит на то, чтобы слышать его странный скрипучий смех, видеть улыбку. Будет ходить с хёном на рыбалку, кататься с ним в лодке, смеяться над шутками и терпеть надоедливые советы во время компьютерных игр. Потому что если не он, то кто?