shapeless

Она пахнет корицей, мятой и чем-то очень сладким, возможно ванилью. Этот запах казался чем-то вкусным и горьким, чем-то родным и немного чужим, но он был незаменим. Тот момент, когда их взгляды пересекались, значил либо разрушение, либо мнимое спокойствие. И Донхёк действительно любил, любил смотреть, как она улыбается, смеётся, как готовит и рисует, как в очередной раз творит что-то непривычное со своими волосами, надеясь, что они не выпадут на следующий день. Сейчас пряди с верхушки головы были обесцвечены, а на остальной части волос остался родной цвет девушки. Её очки-сердечки валялись где-то в углу комнаты, забросанные одеждой и старыми вырезками из журналов, а сама Рюджин расположилась на бёдрах Хёка, держа в руках цветной комикс. Донхёк поднимает из кучи каких-то безделушек, в основном там были разные стеклянные украшения, купленные в каком-то гипермаркете по небольшой цене, фотоаппарат, делая пару снимков такой девушки. Такой простой, милой, весёлой, будто хотел запечатлеть все моменты, которые больше в этой жизни не увидит. Рюджин жмурится от неожиданной вспышки, а на плеере резко перелистывается очередная композиция. Девушка заслоняет глаза руками, немного изменяя фотографию, которую хотел сделать Донхёк. Теперь на полароидном снимке Шин не листает разноцветные картинки, а, будто заигрывая, прячется от яркой вспышки света. Она ему такой и нравится. Её футболка пахнет мятой, волосы корицей, а губы ванилью. Рюджин ощущается как лучший момент лета, но сейчас уже осень. Причина, по которой Донхёк делает эти фотографии. Жёлтые листья, стремительно сыплющиеся с деревьев, остающиеся в лужах прошедшего дождя. Это то, что Донхёк действительно ценит. Не взаимность своей любви. Она определённо есть, её даже искать не нужно, стоит лишь посмотреть на то, как Рюджин засматривается на студентов технического университета, как высматривает там какого-то Джехёна, как шепчет Донхёку в этот момент о своей влюблённости. Больно так, что слёзы уже не видят смысла течь из глаз, что весь мир просто перестаёт существовать, скрываясь в полумраке снов, где всё, что есть, это они и оставшееся время. Время, которого здесь уже слишком мало. — Покажи фотографии! — Ворчит Рюджин, вставая с бёдер Донхёка и рассматривая его лицо, он видит в её глазах звёзды, которых больше нигде нет. Небо будто мигом померкло, существование солнца и луны прекратилось в тот же момент, как появилась она. — Может, подарю кому-то. Донхёк невзначай вспомнил об их неразлучниках, о двух цепочках с солнцем и луной, тех самых, что обозначали их индивидуальность и близость. На его шее это украшение до сих пор висело, а на теле напротив он давно не видел чего-то подобного. Будто солнце, которое всё реже показывается на небе, запретило надевать то, что должно заменять свет. На улице загораются фонари, хотя часы еле успели пробить семь вечера, так рано, но так поздно пытаться исправить ошибку, которую Хёк совершает изо дня в день, с которой он живёт. Любовь быть неправильной не может, неправильным может быть только объект влюблённости, ради которого человек готов пойти на всё. Донхёк протягивает вышедший полароид, пару раз делая вид, что изображение ему не нравится, случайно касаясь её пальцев. Она такая холодная, будто снежинка, редкая, со своим узором на запястье. Маленькое солнышко, которое тонет в синем море. Ли захлёбывается в своём сознании, которое уж точно знает, что это не для него. Рюджин очень красивая с этими кривыми стрелками, стёртой губной помадой, нарисованной родинкой в уголке губ, которая стирается, когда она улыбается. Недоступная, как и давно забытый номер телефона какого-то человека, что неожиданно оказывается в списке контактов. Желанная, будто радуга после дождя, скорее даже не желанная, а ожидаемая и привычная, но тут лишь пустота, чистое голубое (серое) небо. Донхёк молчит, но тонет. Его бьёт разрядом тока в двадцать вольт, так, чтобы не умереть, но почувствовать то, чего давно чувствовать не хочется. У Донхёка никогда не было проблем, не считая булочек с корицей, которые часто оставались на его постели в виде крошек и яркого запаха. Может, не только запаха, а ещё и вкуса на губах, полуголого тела, которое так и молит его прикоснуться. Пальцев Рюджин на его шее, горьких и солёных поцелуев в ночи, когда дома по счастливому случаю никого не оказывается, обучению с помощью роликов порнографического содержания, которые ничего не давали. Мятая футболка с запахом мяты на теле Шин Рюджин, её восхитительные бёдра на Донхёке. То, что считалось любовью. — Просто прекрасно. — Бормочет она, смотря прямо в глаза, будто в них хоть что-то осталось, кроме как лёгкой, но в то же время пронзающей насквозь боли. В комнате стало слишком холодно для них двоих. — Теперь я обязана сфотографировать тебя. — Красивая татуировка. У Донхёка, казалось бы, должна земля из-под ног уйти после того, как он свои мысли начинает озвучивать. Смотрит в два тёмных зрачка, которые от страха расширяются так, что никакие наркотики не смогут оправдать это состояние. Они уже не слушают старые записи на дискетах, которые брали напрокат в соседнем ретро-магазине, не смотрят цветные картинки в старых комиксах, которые выпускать начали примерно в год их рождения, если не раньше. Неизвестно, что теперь имеет значение в этом маленьком мире, который только что был разрушен одним словосочетанием. Татуировка ведь и вправду красивая, аккуратная, сделанная не за час, может за полтора, но всё равно призрачно идеальная. Не такая ли должна быть у Донхёка? Разве Рюджин не та самая красивая луна, ревнивая, отдающая одним их жёлтых оттенков, сияющая в ночной тьме. Что так изменилось за то время, которое они провели вместе? Хочется, чтобы она тоже смотрела на Ли влюблёнными глазами, с этой небольшой искрой, которой иногда так не хватает на ночном небе, со всеми этими бесконечными вселенными, но сейчас их утягивает в чёрную дыру. Рюджин отдёргивает руку, прикусывая нижнюю губу, не мило, как делала это раньше, а с неким испугом, будто случилось непоправимое. Донхёк молится, чтобы это оказалось ложью, сладкой и немного кисловатой, как любимые желейные червяки Шин. Она не промолвила и слова, просто встала, схватила сумку и убежала, оставив в этой комнате одну большую пустоту.

Пачка честерфильда, маленькая татуировка на шее, где раньше была родинка, до сих пор бесформенный Ли Донхёк.

Донхёк не заметил тот момент, когда начал брать сигареты пачками, а потом и блоками, но денег постепенно стало не хватать. Пальцами проводит по выступающей вене на шее, зная, что где-то там находится татуировка небольшой луны, тонущей в море чувств и эмоций. Сплёвывает вязкую слюну себе под ноги, чтобы закурить ещё одну сигарету с кнопкой, будто она придаст ей хоть какой-то приятный вкус. Вытаскивает из пачки, по удаче случая, не одну, а даже две штуки, вторую мигом прячет за ухо, будто она никуда не пропадёт за время его прогулки. Разглядывает проходящие мимо машины, надеясь, что хоть одна из них окажется знакомой. Ничего не происходит, поэтому огонёк бензиновой зажигалки подкуривает сигарету и опаляет прядь уже сожжённых от частых перекрашиваний волос. В глубине души Донхёк надеется, что кто-то выдернет сигарету из-за за уха, щёлкнет по лбу и отучит от этой вредной привычки. Шагает вперёд, путаясь в толпе людей, сливаясь с ними воедино. Будто чёрное пятно, плывущее сквозь пастельных, а может и постельных, девушек и парней, которые живут в своих телефонах, как во втором доме. Может, он на самом деле завидует, потому что свой разбил и вывел из строя ещё недели три назад в подъезде дома своего лучшего друга, имя которого уже и не помнит вовсе. Зато помнит первый снег без Рюджин. Он пошёл так неожиданно, что даже три стопки бурбона не сбавили удивления. И сейчас Донхёк вышагивает в тот самый единственный бар на окраине Сеула, где алкоголь ему продают по блату, словно худшему врагу, чтобы об этих преступлениях никто не узнал. Входная дверь громко хлопает, как бы Ли не старался её придерживать, звук всегда оповещал любого человека о его приходе. — Я не налью тебе. — Шепчет бармен, что-то записывая в небольшом блокноте, скорее всего, вычисляет, в плюс или минус сегодня ушёл бар. В помещении накурено, запах душный, совсем не вкусный. — Ты приходишь второй раз за день. — Налей стопку бурбона себе, я просто хочу хотя бы вдохнуть этот приятный запах. — Знает, что это никак не поможет, но пытается сделать хоть что-то, чтобы насладиться призрачным присутствием Рюджин здесь. — Пожалуйста, я могу доплатить. У бурбона сладкий привкус и аромат, напоминающий ваниль с корицей, то, чего Донхёку так не хватает. Ещё ему не хватает потёртых кед, скинутых под компьютерный стол в его комнате, такое часто бывало, когда Шин залазила через окно, чтобы не потревожить родителей Ли. Не хватает старого, доброго худи, оттенка кофе с молоком, которое, казалось, разводили сотни тысяч раз, вместо молока добавляя сухие сливки, а вместо хорошего кофе — растворимый, самый дешёвый. Наушников, один из которых (обычно правый) никогда не работал, будто их продавали уже сломанными, специально для Рюджин, как эксклюзивная акция половина по цене одного. Бармен наливает, делая вид, что это единственная поблажка для привычного гостя. Смотрит на дверь, ведущую в подсобку, и закусывает зубочистку, словно солому в тихом поле, где никого нет. Донхёк пьёт медленно, стараясь прочувствовать каждую нотку запаха и вкуса, словно мелодию, старую и знакомую, какую они с Рюджин включали на древнем магнитофоне, в который можно было вставить только дискеты. Те самые дискеты часто приходилось перекручивать вручную, да и Ли не умел этим заниматься, поэтому в его комнате сейчас находится куча таких с полностью выкрученными лентами. Музыкальные композиции из так называемого прошлого стоили дорого, поэтому платили они с Шин напополам, будто оба виноваты в ошибке Донхёка. Эти воспоминания так сильно бьют по ослабшим клеткам головного мозга, что хочется выпить ещё. Хёк жестами намекает бармену о добавке и следующую стопку пьёт уже за раз, чтобы сбить эмоции. Плачет куда-то в себя, потому что понятия не имеет, где та, ради которой он в своё время был готов свернуть горы. — Слушай, Хэчан, если я скажу тебе, где сейчас Рюджин, ты перестанешь пить? — Эти слова звучат не так, как должны. Они внушают надежду на что-то большее, чем просто встреча или наблюдение издалека. Донхёк безостановочно кивает, вытаскивая из своего портмоне пару купюр, вручая их в руки человеку, который его мир с головы на ноги переворачивает одним вопросительным предложением, как он сам когда-то его уничтожил. — Она работает в вечернюю смену здесь, устраивалась в тот момент, когда тебя Доён забирал. Ты был в ужасном состоянии, выпил слишком много, заплатил за это сполна. — Она была здесь? — Спрашивает, кусая внутреннюю сторону щеки. Рюджин видела его, такого убитого и разбитого, словно стекло его смартфона. Не понимает, что происходит и почему у него такая реакция. Почему время идёт настолько быстро, что за разговорами с Минхо, за эти пару часов Донхёк наконец-то узнал имя своего преданного бармена, Ли узнаёт, что тот старше его на всего-то восемь лет, и, как оказалось, практически управляющий бара, для которого помогать таким заблудшим и бесформенным душам — дело чести. Донхёк действительно понял, что у него нет своей формы. Словно плоскость, на которой спокойно расположились фигуры разного цвета, но ни одна из них не подходит под его описание. Впервые за всё время своей жизни на этой шарообразной планете, Хёк начинает догадываться, что он сам не круглый и даже не квадратный, он как луч — точка отправления есть, а цель уходит куда угодно, но своего логического завершения не имеет. У Минхо есть дочь, жена, которую он любит всем своим сердцем, а у Донхёка есть бывшая лучшая подруга, которую он уже два месяца не встречал. Больше никого, абсолютная пустота. Он дожидается того момента, когда хлопает дверь, которая обычно ведёт в подсобку, из которой сейчас выходит та самая Шин Рюджин. Со своими странно окрашенными волосами, не пойми откуда взявшемся пирсингом в носу, длинными, толстыми стрелками и ярко-алыми губами, которые выглядят зацелованными из-за аккуратного выхода за контур. Донхёку кажется, что он сейчас не выдержит такого давления со стороны алкоголя и своего разума, что сорвётся и поцелует её. В следующую секунду ничего не происходит, в следующую минуту тоже. Только тогда, когда Рюджин начинает разливать напитки зашедшему клиенту, отчасти заигрывает с ним, Донхека, наконец, хватает на предложение из трёх слов. — Я тебя люблю. — Есть одна проблема, ошибка, которую он начинает рассматривать только сейчас. Неправильной была не любовь и даже не объект его влюблённости, неправильным был он. Наполненный летней улыбкой и осенней грустью, зимней горечью от первого снега и надеждой, которая наступает с весной, Донхёк никогда не понимал себя. Разум — тюрьма, любовь — личная камера, Рюджин — надзиратель. Только Ли никогда не был подсудимым, его нельзя судить за то, чего он не делал. Рюджин наблюдает за ним, скорее всего, ожидает хоть какого-то продолжения сказанному, но между ними повисает тишина, которая держится только на запахе ванили и корицы от пустых рюмок из-под бурбона. Если бы она только знала, как Донхёк убивался из-за неё, как считал дни, отмечал их в календаре, подписывал чем-то вроде «двадцать три дня без любимой», наверное, Шин только бы посмеялась, так же, как делала это каждый божий день, проведённый вместе. Клиент, сидящий рядом, просит добавки, наплевав на рамки приличия, хватает Рюджин за запястье, заставляя опереться об стойку, но вместо ожидаемых действий со стороны Донхёка, тот смотрит на профиль парня, выжидающе, пожирая его глазами. — А ты меня — нет. — Бормочет про себя, зная, что она всё равно услышит. Ногой крутит соседний стул так, чтобы тот развернулся на девяносто градусов влево, принимается рассматривать озадаченное лицо напротив. — Что ты в ней нашёл? Она с тобой даже спать не будет. — Ищет хоть какие-то отличительные признаки, чтобы назвать незнакомого мужчину, скорее всего даже парня, потому что выглядит он до жути молодо, не по имени, но хоть как-то. — Да и в постели она ужасна. Выдаёт всё то, что сказать хотел очень давно, но не смог. Донхёк смотрит сверху-вниз на Рюджин, видит в её глазах отблеск подступающих слёз, переводит взгляд на запястье и рядом с солнцем уже видит партак тату, дату чего-то неизвестного. Хотел бы он верить, что эти цифры — день начала их дружбы или же его конца, но те самые дни он помнит, как свои пять пальцев, даже время чётко запечатлел в своём пустынном разуме. Парень, сидящий рядом, взглядом проходится по Донхёку, что не остаётся незамеченным, отпускает руку Рюджин. — Если ты сделал это, чтобы отвлечь его, то не надо было. Я сама могла с этим справиться. — Шин достаёт пару рюмок, чтобы разлить виски с колой для новых посетителей, стараясь отойти от всей ситуации. Хёк смеётся, оставляет на барной стойке пару купюр, хотя с момента смены Рюджин ничего и не заказывал, расстёгивает верхнюю пуговицу своей рубашки и тянется за сигаретой, которая должна была покоиться у него за ухом. Как и рассчитывалось, её там нет, скорее всего, она упала в тот момент, когда ветер запутал его волосы, заставил остановиться и немного привести себя в порядок, рассматривая отражение в витрине. — Нет, я давно хотел тебе об этом сказать. — Донхёк знает, что больше всего будет ненавидеть себя за то, что произойдёт минутой позже, когда он выскажет всё, что думает о Рюджин ей в лицо, когда скажет, что ненавидит её за привычку пользоваться им, когда закончит весь свой «монолог в пустоту» фразой «я люблю тебя». — Ты дура, раз ушла, не дав мне договорить. Ты забыла у меня свои очки-сердечки. Ты предала меня, набив на своём запястье солнце, подписав рядом с ним какую-то важную дату и оставив меня одного. Ты пустышка, а ведёшь себя как принцесса. Наверное, поэтому я и полюбил тебя. — Дальше действия Донхёка пугают не только Рюджин, а ещё и всех посетителей бара, потому что он притягивает к себе сидящего, уже напротив, потому что Ли приспичило развернуться, чтобы смотреть за движениями Шин, парня, целуя. В этом прикосновении губ нет ничего особенного, но Рюджин отворачивается, снося своим локтём бокал вина, который тут же разбивается на мелкие осколки. Донхёк усмехается в поцелуй. Ему действительно смешно знать то, что такое импульсивное и полностью зависящее от эмоций действие может шокировать, но почему-то ему абсолютно плевать. — Марк, называй меня Марком. — Так тихо, насколько это было возможно, чтобы услышал только Донхёк, а остальные даже не поняли этого, бормочет тот самый (не)известный клиент, который так культурно пытался подцепить Рюджин на свой «крючок». Ли ухмыляется, опираясь на его плечо, потому что алкоголь только сейчас ударил в голову, всё вокруг начало кружиться, а разум постепенно затуманивался. — А теперь поехали. Донхёк старается подняться на ноги, но отключается, стоит ему полностью опереться на свои ноги.

Мальборо без кнопки, бутылка минеральной воды на прикроватном столике и Донхёк, приобрёвший форму.

Он поднимается с кровати с невыносимой болью в голове, старается найти хоть что-то похожее на часы, чтобы узнать время, потому что мама будет волноваться, но ничего не выходит. В голове из воспоминаний только то, как он в грубой форме послал свою первую любовь на все четыре стороны, выставив её в наихудшем свете. Молча, в комнату заходит человек, имя которого Донхёк уже не помнит, зато постепенно начинает понимать, что он хозяин квартиры, кладёт на стол пачку каких-то таблеток и уходит прочь. Теперь ему остаётся лишь перебирать все возможные имена в своей голове и надеяться, что они не переспали. Быстро закидывая таблетку в рот и запивая её водой, Ли хотел бы уже позвать хозяина квартиры, но понятия не имеет, как к нему обратиться. Поэтому Донхёк аккуратно встаёт на ноги, придерживаясь за подручные предметы, чтобы не упасть, проходит к двери наружу, в неизвестность. Правда, за дверью нет ничего страшного, только едкий запах рамёна, который, как ни кстати, плохо играет на рвотных рефлексах Хёка, поэтому ему ничего не остаётся, как подойти к силуэту, стоящему возле кухонного стола, квартира, как понял Донхёк, двухкомнатная, и спросить, где здесь туалет. Получив ответ на свой заветный вопрос, он срывается туда так быстро, как это вообще было возможно на его ватных ногах. Оказываясь на месте и тут же усаживаясь на колени, Хёка начинает рвать и, в основном, желудочным соком. Через пару десятков минут такой промывки желудка, он выходит из санузла весь потрёпанный, с мокрыми волосами, опухшими слюнными железами и ужасным ощущением того, кем он является. — Вас пищу употреблять дома учат или вы все подростки такие бунтари, что отказываетесь от завтрака, обеда и ужина, или тебя просто за компанию водой рвёт? — Спрашивает хозяин квартиры, подходя к Донхёку и оглядывая его со всех сторон, будто определяя его состояние. Знал бы он, как Ли хочет провалиться под землю после таких слов, но единственное, что ему остаётся сказать, так это оправдать свой возраст. — Мне двадцать один. — Это звучит, как утверждение «я не ребёнок» из уст шестнадцатилетнего подростка, также нелепо. — И, прости, но я не помню твоего имени. — Минхён. — Теперь очередь Донхёка внимательно осматривать этого Минхёна, который выглядит так странно в этой затасканной футболке серого цвета с характерной надписью Нью-Йорк посередине, в домашних клетчатых штанах и чёрных носках, которые уже полностью закатались. Его тёмные волосы расчёсаны и уложены, кажется, что на уход он тратит как минимум тридцать минут в день, и это только на причёску. — Твоя подружка отказалась давать мне твой адрес, поэтому я привёз тебя сюда. — Прости, но у нас что-то было? Минхён усмехается, после такого жеста у Донхёка сердце уходит в пятки. Он до безумия боится, что все мысли, которые тревожат его голову, окажутся жестокой (страстной) реальностью, потому что Хёк не гей. По крайней мере, никогда не думал, что сможет быть им. Сейчас он просто смотрит на то, как его знакомый достаёт из холодильника лимон, имбирь, подходит со всем этим к чайнику и наливает две кружки ароматного чая, от которого исходит не только запах вышеперечисленных ингредиентов, но ещё и шоколад с грушей. Такой знакомый вкус в таком чужом доме. — Не волнуйся, я не сплю с алкоголиками. — Хёк не понимает претензии, он не пьёт. Всё, что было выпито вчера, должно было исчезнуть из крови к моменту их разговора, но почему-то ударило в голову. — Ты выпил слишком много бурбона, Донхёк. Он садится за стол, на котором уже расставлены чашки чая, из которых валит пар. Рядом две пиалы с нарезанными на практически идеально ровные ломтики булочками, печеньем марки орео и орешками в шоколаде, которые Донхёк, если быть честным, никогда не пробовал. Мать их не покупала, а когда стала давать карманные деньги, он узнал, что эти орешки обожает Рюджин, поэтому при любой возможности покупал их ей. Минхён выжидающе смотрит, но Хёк не спешит, его, кажется, снова тошнит, но вместо того, чтобы сорваться в уборную, он старается сдержать этот порыв в себе. — Если тебе плохо, то сначала нужно поесть. Ты сожжёшь себе всю ротовую полость. — Минхён повторяет это довольно мягко, без какого-либо упрёка, но после этого убирает булочки подальше, что заставляет Донхёка усомниться в своём суждении. — Хлеб может перекрыть дыхательные пути, ужасный вариант для твоего состояния. Они приступают к еде в полной тишине, будто знакомы целую вечность, что больше всего удивляет Ли. Он впервые пробует орехи в шоколаде и поражается тому, какие они вкусные, понимает, что тошнота постепенно переходит на второй план, сменяясь спокойным дыханием, а аромат чая несёт в себе свежесть и лёгкость, после пары глотков мир возвращается на своё привычное место. Больше не водит хороводы вокруг да около, делая ещё хуже. Донхёку впервые в жизни так хорошо, если не считать того, что сейчас он находится неизвестно где и не может отсюда выбраться. — Твоя одежда на комоде, как будешь готов, скажи, и я отвезу тебя домой. — Минхён улыбается, складывает ладони, потирая их друг об друга, а сам начинает убирать со стола, когда активность в поедании орешков, проявленная Донхёком, спадает. Почему-то здесь Ли гораздо лучше, чем было с Рюджин у него в комнате за прослушиванием старых дискет, чтением надоевших комиксов, фотографированием на старый полароидный фотоаппарат, который не пропечатывал фотографии до конца, оставляя на них разводы и полоски. Здесь он чувствует, что у него наконец-то появилась своя форма, свой собственный вид, цвет и оттенок, который на солнце теперь не выгорает, а сияет ещё ярче. У Донхёка такое впервые, у него сейчас всё впервые: знакомство в баре, поцелуй с парнем, ссора с лучшей подругой. Теперь он чувствует себя живым. В поисках своего телефона в сумке Хёк натыкается на пачку честерфильда, оглядывая её со всех сторон. Она кажется ему неприятной, отталкивающей, и плевать, что вчера он скурил половину, лишь думая о том, как плохо находиться далеко от возлюбленной. Донхёк наконец-то вытаскивает свой смартфон, удерживая его за ещё не треснувшую часть экрана, хотя всё остальное можно было назвать легендарной московской схемой метро, набирая номер той самой Шин Рюджин, которой боялся звонить эти два месяца, и договаривается о встрече. — Минхён, я готов. — Говорит Хёк, внимательно наблюдая за тем, как его спаситель переодевается из домашней футболки в толстовку чистого чёрного цвета, без всякой примеси. Его тело кажется таким красивым, чего бы Донхёк никогда не сказал о других парнях, ведь он же не гей. — И, дай мне свой номер телефона, пожалуйста.

Твои руки на моих плечах мешают мне летать, поэтому я бросаю тебя, потому что ты должна разбиться.

Донхёк встречается с Рюджин недалеко от того самого бара, в котором они виделись в последний раз. В руках Шин находится та самая подвеска с луной, которая значила их неразлучность, их близость. Она перебирает её, крутит на пальцах, пока Хёк не решается завести разговор по поводу того, что было вчера, но он даже не знает с чего подступиться. Поэтому глубоко вдыхает холодный, морозный и свежий воздух, проговаривая лишь одно выражение, которое навсегда изменит их отношение друг к другу. — Я, кажется, гей, Рю. — Девушка смотрит прямо перед собой, а потом резко разворачивается и выкидывает подвеску в другую сторону, чтобы навсегда потерять её в снегу, траве и других чудесах окружающей среды. Донхёк молчит, он виноват во всём, что происходит между ними, выразись он вчера чуть мягче, может, ничего и не было бы. — Прости за вчерашнее, я повёл себя как мудак. — Нет, ты повёл себя как полный придурок. — Рюджин неожиданно начинает плакать, будто знает, к чему это ведёт. По её щекам катятся солёные капли слёз, а сама она уже не пахнет мятой, корицей и ванилью. Теперь Шин пахнет мужским одеколоном, виски с колой и чапман ред, который Донхёк так терпеть не может. — Надеюсь, ты тоже выкинешь неразлучник, когда вернёшься домой. — Зачем? — Спрашивает себя, потому что знает, что этого жеста он не хочет. Приятнее знать, что когда-то в его жизни был человек, который стал ему роднее любого другого, а это расставание станет для него хорошим уроком. — Ты мне нравилась, из-за тебя я сделал татуировку, которая теперь украшает мою шею. — Донхёк тяжело вздыхает, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, но это не слёзы, не грусть, не обида. Это свобода, она чувствуется пока что не очень комфортно, но к ней можно привыкнуть. Рюджин ничего не отвечает, встаёт и уходит, будто заканчивая свою роль в этом немом спектакле. Донхёк в последний раз поднимает на неё взгляд, осматривает силуэт и понимает, что больше ничего не чувствует, никаких эмоций по отношению к Шин Рюджин не осталось, теперь она просто кусочек воспоминания в его бешеном потоке жизни, который только начинается. Быть бесформенным значит по-настоящему быть никем, пустышкой, актёром, участником бал-маскарада, в котором маски меняются каждую секунду. Тяжелее из этого состояния выбраться, когда есть человек, под которого тебе нужно подстраиваться, рядом с которым нельзя дать слабину. Человек, ради которого тебе нужно играть роль и каждый раз разную. Донхёк теперь имеет свою форму, свой отличительный знак. Теперь он не курит сигареты, чтобы заглушить душевную боль, теперь он курит их только тогда, когда действительно захочет, но сейчас Хёк думает совсем не об этом. Замёрзшими пальцами Ли проводит по дисплею своего смартфона, выискивая в контактах недавно полученный номер Минхёна, нажимает на кнопку вызова и улыбается, слыша хриплое «привет» на том конце провода. — Не хочешь встретиться, Марк?

Сладковатый бурбон, твой прокуренный голос, моя некрасивая любовь.