Лицо моря

Прибрежный серый песок мялся под ногами, как манная крупа, а ближе к угольно-чёрной воде чавкал, обсасывая белоснежные ступни. Вместе с туманом погасли вкус соли и угольной крошки на языке, усилился дождевой привкус, похожий на мел, вызывающий странное воспоминание о бакалейном магазине на пересечении двух широких и позабытых дорог, тополиные листья на зябнущей земле, сборов в школу с холодом по ногам и скользящей по ладоням прохладно-клейкой обложкой дневника. Вода приняла ступню в себя и сомкнулась на щиколотке; волна лизнула колено. Под ногу подвернулось что-то колкое, должно быть, раковина, но Шен обошла её, не сбиваясь с внутреннего ритма, и устремилась в темноту. Внутри Шен мир напоминал тектонические плиты, сдвинутые кое-как. Воспоминания о прошлом делились на сегменты, а сегменты на сегменты, и у всех у них был свой приоритет, своя внутренняя иерархия, свои цветовые обозначения и теги. Те, на которые попадало слишком много крови и её криков, медленно уходили на задний план, блекли, теряли выжимку эмоциональной пропитки, становились просто голыми фактами и острыми маркерами из ледяных взглядов всё ещё наркотически любимых зелёных глаз с карими точками у самого зрачка, обрамлёнными в прибрежную жёлтую зону, сказанными в порыве ненависти словами, звуками ударов — ментальных и физических. Иногда Шен вспоминала их и, забывшись, проговаривала слова вслух шёпотом — в безопасности нового мира они теряли силу раз за разом, казались глупыми и несущественными, помертвевшими, и Шен иногда думала, что все свои угрозы она на самом деле носит в себе, все воспоминания — лезвиями внутрь. «Я устала», — подумала Шен, позволяя угольной солёной воде забрать вынужденную медлительность её движений, увидеть её поникшие плечи, скользящий по едва видимой поверхности тусклый взгляд. Села на подводный песок — тонкое платье из чёрного материала намокло и стало частью воды, поднимаясь и опадая в такт волнам вокруг Шен. Потом легла — вода оградила её от собственных мыслей, металлическим внутриколодезным шумом заползла в уши, ласково приняла длинные чёрные волосы распущенными и перепутавшимися, стала перебирать чёрными пальцами. «Сейчас пойдёт дождь», — подумала она, не открывая глаза. То, что случилось давно, что случилось недавно, что случится в будущем — всё это стало неважным и несущественным, и остались только они — угольное море, замершее в ожидании, и Шен, вросшая в него всем и ставшая лицом моря на этот момент полного единения и влекущего к себе одиночества. Прогорклые дружбы, замалчиваемые крики, истёкшие сроки годности важных фраз, занозы «Я желаю добра» замечаний, выданные секреты, лопнувшие пузыри веры в хорошее, сальные люди, от прикосновения к словам которых хотелось отмыться, семейная муштра на поражение, оскал группового хамства, тяжёлые наковальни общемировых несправедливостей, неочевидное смещение истины от обнимающего, стекленеющие в последний раз зрачки смешного кота, повизгивающий совместный хохот выливающих чернила на единственное письмо от сердца, последний кивок узнавания от двадцатилетнего у цветочного магазина, лишённые вкуса масляные брикеты не неправды, которую говоришь в небезопасности — всё это сейчас спрессовалось в огромный тяжёлый ком глубоко в сердце, и перестал иметь значение с первой каплей ноябрьского уже дождя, разбившегося о чёрную гладь, и второй — о её лицо. Перестал иметь значение — не навсегда. Дождь ударился о самое, казалось, дно моря, пронзил его сотней лезвий, и Шен молчала посреди этого, потому что иногда единственное лекарство от вынужденного молчания — это молчание добровольное, избранное, востребованное, как анестезия перед операцией. Глубокое пульсирующее желание не отстраниться, а остранниться даже, от-странница, от-страница. Врасти в море, стать чёрной влажной частью безгласной стихии, а не тысяч голосов и тысяч лиц. И понимать, что тебя примут в свои воды с тем именем, которое ты назовёшь, и ни разу не ошибутся в произнесении. Не по любви — стихийно. Всё, что нужно было Шен сейчас — то, что даже она не могла себе дать — это принятие. И одно сухое полотенце. Джен ждала её на берегу; по жёлтому на солнце и чёрному сейчас дождевику бился дождь, не в силах проникнуть через его гладкую и обманчиво тонкую поверхность. Из рюкзака появилось полотенце — тёплое, с отчётливым запахом свежечищенной вишни и пряного чая с клюквой, возвращающее Шен то, чем она была, когда была любима. Иногда нужно молчание — и чтобы кто-то ждал тебя на берегу. Маяк, гарантирующий, что ты не врастёшь в бессловесное море, потому что здесь тебя ждут слова, от которых не больно. И то же принятие, с которым можно дышать.