Кровь на стенах.

Когда-то Тэхён пытался сосчитать количество ступеней от подножия, до самых врат Главного Собора округа.

Память сбивалась, будто под ногу попадалась пустота, и острое впечатление падения затмевало воспоминания.

Когда-то, когда своды Собора не были измазаны кровью по самый верх, Тэ стоял внизу, до онемения задрав голову. Ещё без маски, ещё - простым путешественником, смотревшим на чужие звезды, чужое громоздкое великолепие рассвета цивилизации. Это было так давно - времена, когда чужестранец спорил с духовниками - есть ли душа и помещается ли она в человеческом сердце. Философы тогда знатно веселились, ввязываясь в дискуссию, где не было победителей...

Теперь Тэхён знал - душа есть.

И она находится не в сердце: сердце не болит, исправно, будто часы на башне, сердце отбивает мерный ритм.

А вот душа охотника кричала как чудовища, наколотые на вилы.

Сколько ночей прошло?

И не вспомнить.

Шагая вверх по лестницам, Тэ осознаёт только то, что стал безнадежно стар. Когда он прибыл сюда, как и многие, ища покоя и исцеления. Хотя его душа никогда не была благосклонна ни к покою, ни к целостности. Всегда кричала и разбивалась на части... Тэхён прибыл сюда, чтобы исцелиться от подтачивающей изнутри болезни, а получил смысл жизни, долг, братство, почти что семью. И проклятие, и горечь наблюдать чужое безумие.

Сколько их?

Не ступеней, а потерянных во мгле безумия душ

Тэхён давно перестал считать.

Сердце, будто вновь проваливается мимо твердой мостовой. Треплется, подводит, когда глава замечает россыпь иссиня-черных перьев на площадке. Сюда вела охотника охота...

И тоска.

Нет горше горечи, чем поднимать руку с клинком, неся милосердие тому, кого вовек не собирался ранить ни словом, ни действием, ни молчанием. Но больше нельзя продолжать убегать и пытаться догнать, не опережая, свою заглавную цель. Кровавая луна восходит над хищно вздыбленными пиками крыш, заливая холодным светом предвестия иного мира. Иных бед.

Тэхён здесь.

Тэхёну почти нет дела до луны - бледная кровь в его венах давно стала топливом, срок которого отмерен. Даже если бы хотелось иначе...

А хотелось ли?

Кому есть дело до того, что в прошлой жизни тонкие пальцы убийцы были затянуты в муслиновые перчатки, а не кожаные. Кому есть дело, что когда-то он танцевал, а не кружился в танце смерти, вздыбив клинки на чудовищ, прежде бывших его друзьями.

Времени больше не осталось.

Зарядив пистолет, Тэ вынимает из ножен свое единственное милосердие, что он готов дарить тем, кто потерял право называться людьми. Очень старый металл спаренных клинков, сложенных сейчас воедино. Тэ, прижав ладони к створкам огромных дверей, распахивает их, в последний миг замешкавшись, когда под ребро стреляет нежданным вопросом к самому себе:

"А он помнит, что глаза у меня - синие?"

* * *

Когда-то, давным-давным-давно, они впервые примеряли перья. Черные легкие одежды давили на плечи непосильной ношей печали - когда появились первые чудовища, появились первые охотники. Когда появились первые обезумевшие охотники - пришлось охотиться на своих. Но не все были на это готовы. Не все хотели становиться теми, кто пойдет против друзей. Против бывшей любви. Против родных.

Тэхёну не повезло - он слишком долго воюет с отступниками.

Тэхёну повезло - он слишком долго воюет, потому есть надежда, что его охота скоро закончится.

Даже среди танца обезумевших теней, рождённых кровавой луной, есть место надежде.

Но...

Когда выхолощенный пылью и кровью, украшенный разодранными занавесями и битым стеклом витражей, Собор размыкает бледные уста своего эха, чтобы вторить чужому вопросу о снах: - Скажи, а тебе ещё снятся сны? Ему кажется, что в этом мире надежду кто-то взял и сдавил холодными сильными руками к хрупкому детскому горлу, а после разорвал пуповину когтями. Наваждение - тень безумия, выметается из сознания на третьем беззвучном шаге.

Вот он стоит.

Вот он говорит с ним о снах.

Мягкие высокие сапоги, просторные штаны, сюртук, рубашка, тело под которой затянуто бинтами. Серебряная подвеска, взблескивающая между ключиц - охотник идет к Кровавому Ворону, чтобы пустить его кровь. И в нём, этом сломленном, усталом подростке, упрятанном за своим тряпично-кожаным доспехом, нет больше ни тени того дерзкого охотника, что когда-то посмотрел на смерть от безумия и решил встать на сторону Церкви.

Решил отречься, не вернуться домой, остаться и оставить.

Никто не спрашивал первых охотников об их мотивах. Но когда они, рыская между улиц, обретали и теряли друг друга, когда простые плащи сменились "лохмотьями", похожими на крылья, тогда Тэ встретил того, без кого его охота просто не могла существовать.

А потом он исчез.

Слизал его гниющим языком город.

Внизу, в кварталах бедноты? Под мостами? На окраине, выбросив из экипажа у леса? Утопил в море? Что с любовью может сделать обреченный город?! Город оказался не при чём.

Слухи о воине.

Слухи об убийце-чудовище прокрадывались мягкими пружинящими шажками собак с содранной шкурой. Тэ увидел с другого конца площади, будто с другого конца вселенной - Его.

Его-убийцу.

В доспехах, в чужом шлеме, поклонившегося идолу проклятой безумицы...

Кожу будто бы содрали.

Он тогда не стал бежать за своим прошлым - дрогнула рука. И выстрел вышел предупредительным - чиркнул по углу старого особняка. Теперь Тэхён не промажет. Чистая, настоящая луна и сны, пожалуйста! Только бы не промазать. - Я их помню. Они не нужны.

Охота началась.

Шагает по кругу, следя за прорезями резного шлема бывшего собрата, кровавого убийцы его сердца. Но сердце теперь не болит, стремясь догнать по точности часы. И только ветер, ворвавшийся в собор через распахнутые двери, здесь на высоте треплет одежды двух бывших соратников. Тэ знает, что единственный шанс увидеть когда-то родное лицо - убить чудовище и стащить с его головы шлем.

Он хочет увидеть его глаза.

Пусть, и в последний раз.

Но глаз не видать - руки сжимают оружие и беззвучный танец, где пара - равно измаранные в крови убийцы убийц, кружат. - Зачем..? - Тэ всё еще не готов назвать его по имени. Может быть, зря. Но тот, кто обезумел, кто пил кровь своих собратьев, достоин ли имени? У Тэ есть лишь одно к нему чувство - желание нанести справедливость и упокоить. Самому ему покоя не будет. Охота в зените, словно безумная луна.

* * *

Голос, отбиваемый полостью шлема, лязгает, словно зубья упавшей решетки врат, отделяющей прошлое от настоящего. Времени больше нет - когда восходит кровавая луна, времени больше не остается.

Так жаль.

Слишком многое они уже потеряли.

Слишком многое, и этого Тэхён не может простить своему кровавому и бывшему собрату, соратнику и... Шаг с заступом, угрожающее движение, в отместку на слова. Слишком больно говорить: остро пахнущее травами нутро - чабрец, мята, полынь - полая часть маски, возвращает к ощущению настоящего, когда от злости и горечи хочется потерять голову. Но изменщик только этого и хочет.

Предатель.

Тэ вначале, спешил спросить "Как? Зачем? Почему?".

Они, первые охотники на охотников, пытались брать своих братьев и сестер живыми. Пытались, десятки раз пытались, ставить над ними опыты, сами едва не теряя человечность от тех криков боли, что терзала окованных и пережатых цепями чудовищ. Но теперь осталось единственное милосердие и отпущение грехов обезумевшим - на острие клинков.

Время кончилось.

Время выцвело как старый застывший воск, покрытый пылью альковов, которых больше никто никогда не коснется, чтобы обнять, а не убить. Потому что это проклятый город, потому что кровь несет лишь одно знание: любая протянутая рука - залог атаки, удара, беды, нападения.

А ведь когда-то было не так.

Этот Собор - не бальный зал, но они, двое заядлых убийц, движутся парой.

Близки.

Он приходится Тэ личным кошмаром, а от кошмаров принято избавляться. Иначе обезумеешь, и это будет хуже, чем смерть.

Горло дерут невысказанные слова.

Поздно для всяких: "Как ты посмел?!".

Поздно.

Даже если бы очень многое отдать за то, чтобы никогда не случилось такой новой встречи. Тэхён вздрагивает, наблюдая, как клинок пронзает чужую кожу.

А больно будто бы ему.

И шелест перьев плаща становится скорбно кратким.

Движения рваные, быстрые - отпрыгивает назад: кружа, он изучил зал, где раньше было полно света, полно скамеек, где грелась сила надежды.

Надежды больше нет.

И ветер воет, вместо песен о светлых чувствах - песнью ненависти. Прогорклой, сильной, хмельной, как дурная кровь.

А ведь "Убью" звучит почти так же как "люблю".

* * *

- Зачем ты сражаешься? - Он шипит, а свет багровой луны проникает сквозь стрельчатые окна и за битыми витражами превращается в чехарду оттенков и полутонов. Серебряная кисея занавесей наверху трепещет, кажется, в такт дыханию охотника на охотников. Мир за пределами истёртого пылью и тысячами тысяч шагов пола с надколотыми плитами; мир за пределами высоких сводов, где звуки разбиваются на десятки сотен лживых вскриков эха...

Другой мир не нужен.

Да и нет никакого другого мира.

Внизу, у самого подножия соборного округа воет какая-то тварь, а через миг слышится хныканье ребенка - Тэ устал. Он слышит то, чего нет или что уже случилось не здесь. Долгий, бесконечно долгий сон охотника не дает ни отдыха, ни ответов. Все ответы здесь - на острие чужого клинка и в громком лязге собственного милосердия, раздваиваемого, чтобы обнять кровавыми объятиями, когда охотник поймает охотника. - За нас... - Ответ срывается с бледных губ до того, как он успевает подумать.

Всё слишком просто.

Слишком быстро.

Голос - всё тот же.

Надлом в голосе - другой.

За это надо держаться, об этом надо думать - перед Тэ уже не тот рыцарь, что раньше. Перед ним нет никого живого, только чудовище: когда охотник поверит в это до конца, он его убьет. Обязан убить. Так будет правильно.

А будет ли..?

Он уходит от ответов и от ударов, разрывая расстояние между собой и Кровавым Убийцей, пятясь назад, отводя в стороны руки, когда крылья за спиной - старый плащ, скрывает движение правой руки: прижать клинок в держатель и выхватить нож. Честно не получится. Тэхён мог победить и побеждал на тренировках Ворона, но это - не он. — Осталось ли что-то от твоей души?

Проклятый вопрос.

И рука дрогнула, нож пролетел мимо Чудовища. Перехватывая правый клинок, возвращая его, Тэ отпрыгнул от ринувшегося на него врага. Но прятаться и бежать невозможно - клинки столкнулись: кривая пара и катана, напоенная оскверненной кровью. Крик лязгает по ушам железными ударами, будто еще одна пара оружия бьется. Тэ не отвечает, молча ударяя крестом широких взмахов, будто надеется и отмахнуться, и растерзать Кровавого Ворона. Он не должен отвечать, не должен поддаваться, не должен присоединяться. ...Белые цветы вдоль дорожек церковного сада. Тогда, давным-давно, прятаться у всех на виду, гуляя между старых, ухоженных могил, казалось чужестранцу куда более естественным, чем чувствовать то, что он чувствовал. Лечение кровью заканчивалось. Следовало покинуть город, возвращаясь домой. Но рядом и безмерно далеко был дворянин, очи которого сияли ярче звезд. И Тэхён всё не спешил домой. Ходил в чужую Церковь. Принимал чужую веру. Чужих богов. Чужую войну. Свою участь. Когда он перестал считать, что отсюда можно будет вырваться? После первого мертвого чудовища? После первого убитого бывшего охотника? После того, как его впервые сильно ранили и он отдал ему свои склянки с кровью?

Изнутри раздирает болью невысказанного и несделанного.

Горше проклятия Нечистокровных бьет по нервам каждым ударом. "Дзанг!" - с которым сталь отчаянно бьется по стали, бьет шумом в виски. И поет Тварь проклятия в его крови. Но Тэ стискивает челюсти, готовый стереть зубы в порошок, выколоть себе глаза, только бы не поддаться внутреннему вою. Выстрел размалывает время и чувства в труху. Оказывается, он не успел отпрянуть. Оказывается, это ему, пробивая грудь, застит болью. "Будто мишень в тире. В самое сердце". Тэхён оступается, покачнувшись. Больно дышать. Больно. Достать бы до шприца с целительной кровью, но Кровавый не даст ему исцелиться. Они ведь оба... Не за тем встретились. Тэ бьет клинком по клинку, соединяя их и прижимает левую ладонь к залитой кровью куртке.

Его кровью.

Не чистокровной, не голубой, не целебной. Его собственной. Кровь пахнет как последняя и единственная любовь - железной горечью потери. Ошеломление длится всего мир, но он бросается в сторону, уходя в кувырке из-под возможного удара. Все тело - солнечный взрыв боли. По старым разбитым плитам брызги крови чужестранца и дворянина... и не разобрать, где чьи. - Ты мог бороться! Это ты меня оставил! - Взвизгивает почти отчаянием Тэ, перебрасывая разлученное на два кривых когтя Милосердие и бросаясь вперед.

Отчаянно.

Танцуя последний танец.

* * *

- Оставил. Иногда ответ убивает быстрее оружия. Не потому что ответ жесток, а потому что он существует. И то, что за ним - настоящая причина. Ворон не отказывался. Признавал. Признавал-признавал-признавался и не боялся этого признания. Он шел осознанно тогда. Нужно за это держаться, нужно понимать, что это - плоды безумия Кровавой Луны, легшей длинными тенями боли на растерзанные души.

Так больно.

Тэ замер, тяжело дыша. Хотелось не дышать. Перестать. Простреленная грудная клетка на каждое движение отзывается неистовой болью. Но если остановиться и перестать жить битвой - больнее. Так всегда - останавливаться, лечиться, исцеляться - больнее. Но он знает, что это - уже без шансов. Его последний бой. Милосердие кривыми усмешками стали тянет руки к холодным плитам собора. Упасть ничком... упасть, потонуть, растворившись в болоте безумия. "Нельзя." Этого нельзя допустить. Он заставляет себя жить и воевать. Давно заставляет. С тех пор, как руки гладят лишь рукояти Милосердия. В тех пор, как пахнет кровью, порохом и ошметками чужих тел. С тех пор, как тяжелая маска заменила лицо.

А может, и лица уже нет?

Тэ его не помнит. Дворянин бросает пистолет, случайный выстрел крошит край плиты у ног , но мир качается перед глазами только когда он снимает свой тяжелый шлем, наотмашь ударяя по глазам, будто бритвами, видом своего лица... Мертвенно-бледным. Церковь Исцеления учит молиться, но те, кому молятся Церковники, здесь не помогут. Никто не поможет - Тэхён вспоминает своих забытых богов, дарующих свет далеко-далеко отсюда. Вечность двойной отступницы будет полна боли. Но тело и душа, полные боли, есть уже сейчас. - Я не сдамся... - Это его голос? Хрипящее крошево звуков бьется сквозь зубы, просоленных кровью из легких. Его собственной кровью. Стоит открыть рот, и стекает алая струйка с уголка истерзанных губ. По упрямому подбородку, к худой, уже не пахнущей жасмином и пряностями шее. Под шарф, под воротник. Он стоит так близко - в один прыжок можно нанести удар, подарить последние поцелуи Милосердия и погибнуть, обнимая стальными объятиями свою сгнившую любовь. Тэ стоит навытяжку, будто под прицелом, почти надеясь, чтобы убийца его не промазал. Мир пляшет перед глазами, но даже в самых горячих драках, даже среди неистового зла безумия, он видел его лицо. Ранее и, кажется, всегда, даже когда смерть впервые, болезнью, не коснулась еще чужестранца.

Так тяжело.

Так больно.

Переложить рукоять с левой руки в правую, вновь соединяя зачарованный клинок, чтобы левой потянуться к треугольной шапке и длинной тяжелой маске, забитой травами. Не потому что он снял свой шлем, а потому что взглянуть в его глаза своими, подставляя лицо ветру, было его последним желанием. Если таким проклятым смертникам вообще положено чего-то желать. Желать так сильно, что великая цель становится безумием, а желание - великой целью. Маска тяжела - так долой ее... И ветер опустевших улиц врывается и бьет по горячей коже бледных впалых щек. Волосы, стянутые в косу, седые, ресницы и брови - черные, нос с родинкой, а глаза, в красной сеточке капилляров, всё еще синие. И багровый провал болезненно закушенных губ. Раньше он бы поспешил вытереть лицо, измаранное собственной кровью. Теперь же он просто смотрит в чужое-родное-безумное лицо. - Почти такой же взгляд... будто обвиняешь. Будто я - шарлатан, украл что-то... у... тебя. - Больно. Неосознанно утирая угол рта левой ладонью, Тэ покачивается. Упирается Милосердием в пол. Это отрезвляет. Ненамного. Колокол и часы визжат в голове набатами раздирающих самих себя тварей. - "Я так устал." - Во взгляде. Словами не высказать. - "Я не смогу тебя убить".

* * *

Охотник на охотников просчитался, проиграл. Хороший дуэлянт всегда знает, когда бой - уже не его танец. Хороший танцор умеет чувствовать чужое намерение. До последнего, он был хорош и в убийствах, и в танцах. Но его смертное ложе здесь - на старых плитах. Оставит ли Ворон изломанное тело в назидание? Сожжет ли? Возьмет с собой, куда бы ни шёл? Сожрет? Глупые вопросы кружат там, где нет ответов даже на самые важные. Кружат и кричат в голове. Кричат-кричат. А Тэхён слушает и не слышит, ни мыслей в своей голове, ни воплей за стенами собора. - Может, мы обрекли себя сами? - Так близко, но руки не протянуть: в момент, когда набрался смелости, бывший соратник уже отшатывается, корчится в муках своей боли. Почему он держался? Почему его не брало ни безумие, ни сталь, ни серебро? Почему он еще стоит, раз так болит всё - живой. А жить - очень больно. От боли, как от болезней, многие тоже бежали, забывая, что боль - дар и проклятие живым. Трезвым. Тем, кто с ясным умом... Безумие захватило старый город в объятия Луны. Все они - обесчещены. Сколько еще? Сколько?! - Слишком поздно. - Нет! - Он очнулся и закричал. Если мир таков, если новые охотники еще приходят и начинают свой путь, свою игру от непонимания к безумию через Озарение, то, может, есть надежда? Нет, не для него. Не для его искалеченной любви... Падает оружие - поражение - это когда перестаешь сражаться. Он проиграл всякую войну. Даже за собственный разум. Он обнимает, обхватывает за ноги своего убийцу, утыкается горячим лбом в его металлические доспехи. Пятнает своей кровью светлый металл. - Я не отойду от тебя. Я люблю тебя. Прости... - Тэ сотрясает беззвучными рыданиями и от боли в груди становится невыносимо. Он не хотел такой быть - не перед Вороном. Никогда, перед ним, никогда не быть слабым. Быть тем, кто прикроет спину, кто будет сражаться рядом. Но никогда - слабым. - Убивай, свет мой. Сон мой. Убивай. - Уходи. - И он расхохотался, отталкивая от себя раненного и проигравшего. - Нет. - Выдыхает Тэ, не успев даже подумать. - Нет! - Вскрикивает, уже осознав, что ему говорит Ворон. Он его отпускает. Выпускает из рук, отталкивает от себя окровавленные лохмотья. Отталкивает от себя измученную суть. Не убивает, не сжирает, больше не прикасается. И больше нет сил с ним сражаться.

Нет сил жить.

Тэ поднял голову и смотрел как смеется обезумевшая любовь. Смотрел как сумрак огромного помещения изломанными тенями дрожит и дробится. Смотрел на брызги крови по полу, на стенах. Их брызги крови - крови двоих проигравших охотников. Крови двоих не поймавших друг друга, не защитивших, не убивших... - Я буду помнить тебя наяву, любовь... моя. Раны, пусть и не сквозные, не затягиваются. Всех сил хватило отойти на три шага от распахнутой двери. Пошатнуться и упасть. Подползти к парапету и прижаться к нему спиной. Повернуть голову и смотреть в сумрак за створками дверей. В соборе умирает любовь умирающих.

Охота закончилась.

Смерть - одна на двоих.

- Прости, что моя любовь не смогла тебя спасти.