Рыцарь Храма Соломона

      Эсташ сидел на лавке, растерянно оглядывал родные стены. Никак с мыслями не мог собраться.       …Перед деревней он спешился, велел то же сделать Жану и повёл коня и мула на поводу. Эсташ заранее постарался убедить себя, что может и не застать в живых вообще никого, но помогало это мало: колени дрожали, в груди всё смёрзлось и замерло.       Он шагал, незаметно вглядываясь в попадающихся навстречу людей. Никто в деревне, разумеется, не торопился его признавать, да и он, медленно идя по улице, никого не узнавал. Ладно ребятишки — их он и не видал, но и среди взрослых лиц не мелькало знакомых. Впрочем, это было отлично: значит, и Этьена, убийцу графских слуг, узнавать некому.       Остановившись около своего дома — Боже мой, а почему он такой убогий?! — Эсташ крикнул незнакомой женщине:       — Эй, хозяйка, позови мужа. Дома он или в поле?       Женщина с опаской глянула на него, подхватила карапуза, цепляющегося за юбку, кивнула и исчезла из вида. Жена брата? А если это вообще чужие люди? Как тогда спросить, куда делись предыдущие хозяева? К дядьке ещё можно пойти…       Эсташ цепко оглядывал дом и двор, выискивая мелочи, которые без слов сказали бы о положении хозяев. По всему выходило, что живущая тут семья не шикует, но и с голода не умирает. Из дома никто не торопился выходить, наверное разглядывали пришлых через щели и обсуждали, что же им нужно. Жан, чуть отъевшийся за время пути (Ну ещё бы! С той скоростью, что они добирались до Лангедока, проще было идти пешком. Ехать вдвоём было откровенно опасно, но из караванов их регулярно выгоняли, потому что вечно голодный Жан с детской непосредственностью лез на привалах к чужим людям за едой, регулярно получал люлей, после чего люлей получал уже обидчик от разъярённого Эсташа. После чего их выгоняли из очередного каравана), устал стоять без дела и принялся теребить Эсташа за рукав. Эсташ отмахнулся не глядя, достал из сумки пряник и протянул Жану:       — Смирно стой.       Жан цапнул пряник, удовлетворённо вздохнул и принялся жевать. Из дома вышел, хмуро и подозрительно оглядывая их, здоровенный крестьянин.       — Ну?       Эсташ присмотрелся и, стараясь не засмеяться во весь голос и не полезть обниматься перед любопытными глазами деревенской ребятни и соседей, вздохнул от облегчения.       — Со мной брат, скорбный разумом, едем в свою деревню. На ночлег хочу остановиться, а на постоялый двор с полоумным не пустили. Потеснись, хозяин, а? Он у меня смирный, деньги в кошеле есть, да и дом у тебя немаленький.       Брат, явно не узнавая, с сомнением глянул на Эсташа:       — Дом-то немаленький, да ребятни у нас что гороха, мы с женой да мать ещё.       — Жива?! — не удержался от радостного возгласа Эсташ.       Мужчина удивлённо моргнул, не понимая, отчего чужак так обрадовался факту наличия у него старухи.       — Да слава Богу, жива, — ответил осторожно, уже явно прикидывая, как бы спровадить подозрительного чужака. — А вы бы, господин хороший, по соседям прошлись. Ребята у меня малые да баба на сносях, вдруг ваш безумный чего учудит?       Дверь дома вновь открылась, на пороге показалась женская фигура. И в то же мгновение раздался тихий вскрик. Эсташ поднял глаза, отодвинул брата с дороги, не слушая возмущённого возгласа, и прошёл в дом, забыв обо всём на свете. Хорошо, ума хватило двери за собой притворить.       Следующие полчаса Луи с женой растерянно топтались рядом, Эсташа заливали слезами и ощупывали, словно боясь, что он растает, как дым. И лишь Жан, которому для счастья надо было иметь рядом Эсташа да кусок съестного в руке, безмятежно жевал свой пряник, сидя на лавке и болтая ногами.       — Мать, ты его как узнала-то? Раз ведь только взгляд кинула, а я в шаге стоял и не признал, — смущённо качал головой брат, усадив нежданного гостя за стол. Его жена, чуть косолапо ступая, накрывала чем Бог послал. А Эсташ слушал рассказ брата о житье-бытье, растерянно крутил головой.       Он тут жил? Здесь родился, вырос? Родной дом был… чужим. Незнакомым. Словно бы узким в плечах. Не было здесь больше отца, большого и сильного человека, давным-давно сложившего руки и спящего на погосте вечным сном. Невдалеке от него легла в землю сестра, в пару дней сгоревшая от какой-то хвори. Мать превратилась в сухонькую старушку с белыми волосами. Луи, оставшийся в памяти мальчишкой, стал солидным взрослым мужчиной, главой семьи, на ком держалось благополучие всех домочадцев. Чужая жизнь. Тяжёлая, подзабытая, уже непонятная Эсташу.       Брат как раз окончил рассказ, вздохнул и покосился на Жана.       — …Вот так и живём, Этьен.       Эсташ покивал, достал кошель и щедро выгреб оттуда половину.       — Ты это… Деньгами не свети. Хорошо, что ребятишки старшие не видели встречи, им так и говорите, что прохожего пустили переночевать, ясно? В трёх разных местах припрячь, чтоб, коли не удержишь язык за зубами, не всё у вас отобрали. И обновок не покупай. Понемногу. Мотыги прикупи, дом обнови…       Луи распахнул на миг глаза, увидав, сколько отсыпал на стол Эсташ, кивнул:       — Не дурной, соображу. Если понемногу тратить, то тут лет на семь сытой жизни. Пусть лучше в рваном да штопаном побегают, зато сытые. А ты-то куда теперь, Этьен? Я так понимаю, крестьянская жизнь теперь не для тебя? Переночуешь, а потом?       Эсташ пожал плечами.       — Не знаю. Я с ним вот как с камнем на шее. Была мысль его тут оставить, коли уж с пропитанием не будет проблем, так у тебя яблоку упасть негде.       Брат покачал головой.       — Тут нельзя, затравят. Чужой, сумасшедший. Начнут сочинять, что про́клятый. В лучшем случае побьют, в худшем — спалят вместе с домом. Прости, Этьен, не могу.       Эсташ снова вздохнул.       — Я тоже уже об этом подумал. Да и не останется он без меня. Пойду… Ещё до одного места дойду. Может, к тому времени само решится, а нет — так придётся в монастыре оставлять и врать что-нибудь.       Ближе к ночи, когда гостей устраивали на ночлег на сдвинутые лавки, Эсташ, улучив минутку наедине, всё же спросил.       — Мам… — Он смущённо замялся. — А нельзя над ним… Ну… Пошептать чего?       Мать пожевала беззубым ртом.       — Такой большой и страшный стал, сынок, а в сплетни досужие веришь. Если бы могла я шепотками лечить, так разве ж допустила бы, чтобы отец твой и сестра в могилу легли?       — Совсем никак? — расстроился Эсташ.       — Да Господь с тобой! Не умею я этого бесовства и никогда не умела, Этьен, что ты, — отмахнулась мать. — Соседка-дура языком трепала сто лет назад от зависти, что куры мои лучше несутся, а ты и запомнил.       …Ночью Эсташ лежал без сна. Тяжёлые думы придавили его, словно могильной плитой. Детство яркими картинками проходило перед глазами. Вот их взяли на осеннюю ярмарку. Сестре красиво уложили волосы, а им с братом выдали по новой рубахе. Этьен на правах старшего важно идёт впереди, брата мать ведёт за руку (тот страшно обижается и ноет, и хочет идти как взрослый, без ручки), сестру отец везёт на плечах. Мать обещает купить им по прянику, и у пятилетнего Этьена от счастья сдавливает в груди и щекочет в животе. Эсташ моргнул мокрыми глазами… и увидел, как осторожно подошла к ним мать. Он уже хотел спросить, что ей не спится, как мать легонько тронула за руку Жана и прошептала:       — Милый, проснись. Пойдём-ка со мной. Я тебе яблочко дам.       Эсташ замер, не понимая, что происходит. А мать тем временем увела с собой ни в чём не усомнившегося Жана. Эсташ сглотнул, в голову полезло чёрт знает что. Ну не избавить же она решила сыночка от обузы? С тревогой оглянувшись по сторонам, борясь с желанием разбудить всех, Эсташ тихонько встал, вышел из спящего дома и нерешительно остановился на крыльце. Куда же это они? В сараюхе мелькнул лучик света. Эсташ осторожно подошёл, заглянул в щель. Жан сидел на перевернутой лохани и с упоением хрустел яблоком, с любопытством глядя на стоящую перед ним женщину. Мать тихо что-то напевала, держа в одной руке свечу, а второй гладя его по голове. Иногда крестила, иногда будто что-то смахивала. Эсташ постоял, потом на цыпочках отошёл в сторону и зорко оглядел тёмный двор и соседние дома — не видит ли кто? Если видит, так Эсташ быстро шею свернёт любопытному. Но ночь была непроглядна и молчалива. Через несколько минут мать вывела Жана из сараюхи и направилась с ним в дом. Эсташ заступил им путь, скрестил руки и уставился на неё. Та вздрогнула, потом признала сына.       — Ох, Матерь Божья! Этьен! Так же можно и в гроб загнать!       — Ты же говорила…       — Ш-ш-ш. Цыц ты! Говорила. Ну что вытаращился? — шёпотом огрызнулась мать. — Опасно это. Даже говорить о таком опасно. Сто лет и не занимаюсь, мало мне сына разбойника, еле молва тогда успокоилась. Если ещё и об этом шептаться начнут… Так ведь ты попросил.       Эсташ с надеждой заглянул в лицо Жана и разочарованно вздохнул — взгляд парня по-прежнему был безмятежным и безучастным.       — Не помогло?       — Я не знаю, помогает ли вообще… Но если не помогает, то и вреда ведь не будет? Я бы не стала, сам знаешь, что за то бывает. Не придумал, куда его девать? Здесь оставлять нельзя. Луи прав. Деревня есть деревня. Начнут болтать, что мы проклятого приютили. И его в тюрьму сволокут, и нам не сдобровать.       — Да знаю я. Завтра до города доедем, коня и мула продам, чтобы внимания лишнего не привлекать. Дойдём пешком до моего бывшего командорства. Посмотрю, что там. А потом уведу Жана в аббатство рядом. Там раньше присматривали за такими. Если на коне подъеду, так вроде деньги у меня лишние, а коли пешком придём, может и бесплатно примут.

***

      Бертран сидел у камина в охотничьем домике виконтессы де Нерак, на правах временного хозяина вытянув к огню босые ноги, вольготно заброшенные на скамеечку. Сидел и меланхолично размышлял, что, пока он прозябает тут, решая бесконечные мелкие вопросы с провизией и лекарствами и окорачивая самых ретивых сервиентов, Жослен уволок Ноэля к побережью обстряпывать какие-то мутные дела.       — Вас это пока не касается, барон. Нам надо проехаться по знакомым, раздать свежие указания. Ноэль сведёт меня с людьми, которые без его рекомендации меня не примут. Вы там пока ни к чему, а здесь очень кстати.       В мутных делах каким-то боком была замешана виконтесса де Нерак, которая несколько раз приезжала в охотничий домик, и тогда троица, закрывшись за плотными дубовыми дверьми, самозабвенно орала друг на друга. То есть грохотал во весь голос старый командор на внучатую племянницу, отбросив весь пиетет по отношению к даме, та бойко огрызалась, также отбросив воспитание и приличия, а сука Жослен выглядел после «переговоров» довольным, словно сожравший полкрынки сметаны кот.       Бертрана к беседе не допускали — «как бы я вам ни доверял, барон, лишние уши есть лишние», — и по поводу чего, собственно, скандал, уловить он не смог. То есть, в общем и целом, отчего так ярился всегда выдержанный командор, было понятно: боялся за племянницу. Но во что конкретно она влезла, Бертран не совсем понимал (не всё смог подслушать, но раз пять упоминали пиратов).       В этот раз, прокричавшись, господа пришли к соглашению и отбыли: виконтесса со страшно обеспокоенной камеристкой в замок, Ноэль и Жослен — к побережью, оставив Бертрана правой рукой Ноэля. Все возмущения Бертрана по поводу того, что его оставляют киснуть в глуши во главе шайки разбойников, Жослен холодно оборвал:       — Барон, мы договаривались, что вы выполняете приказы беспрекословно! Вам пора учиться командовать людьми. Да, пока шайкой. Так вы попробуйте в шайке авторитет завоевать, после поговорим. Или мне следовало сразу вам армию доверить? И аккуратнее, барон. Нас с де Фуа не будет полгода, а парни у командора зубастые, это вам не клерков в Тампле за недостачу подштанников гонять. И не забывайте об ответственности — инквизиция и люди короля будут чрезвычайно рады видеть вас в случае чего. Помните, за сколько людей отвечаете головой.       И вот уже полгода Бертран занимал хлопотное и нервное место командора Ноэля.       — Ваша милость, наблюдатели говорят, шпиона выследили. — Запыхавшийся Люсиан ввалился в двери, как обычно пренебрегая субординацией.       Бертран нехотя оторвал взгляд от огня и недовольно нахмурился:       — Наблюдатели не знают, что в таких случаях делать? Точно шпион? А то нам уже в каждом прохожем мерещится. Подсели, выпили, поболтали?       — Обижаете, два дня водим.       — И?       — Да врёт он! Говорит, больного брата ведёт к родным в деревню.       — Какого брата?       — Дурачок с ним.       — Действительно дурачок или прикидывается? Коли шпион, он зачем с собой убогого таскать будет?       — Не знаю, я не видел. Говорят так.       — Так может, и правда ведёт?       — Да деревни той уж пять лет как нет. Болячка какая-то приключилась, барон ихний вовремя сообразил, велел оцепить и никого из деревни не выпускать. А они все возьми и перемри. Подчистую. Так барон приказал всю деревню спалить вместе с трупами. Там головешки одни, да и те бурьяном поросли, люди боятся селиться.       — Раз всё ясно, то что спрашивать меня? Хотя странно: что это за шпион, который идёт в мёртвое поселение. Хватайте и волоките для допроса.       Люсиан замялся:       — Дык… Парни говорят, здоровый кабан да сторожкий шибко — так располагается на привал всегда, что не подберёшься незаметно, не схватишь. И рожа до того зверская, скольких на тот свет отправит, прежде чем мы его скрутим. Может, издали? Стрелой?       Бертран наконец оторвался от созерцания огня.       — Какое счастье, что ни наши бравые парни, ни ты, Люсиан, не принимали решения, когда меня посчитали шпионом! Не трогать, следить, с кем встречается, куда идёт.       — Ни с кем. Говорю же, два дня за ним ходим. Просто идёт. А дальше идти и некуда — дальше дорога только в старое командорство идёт, тупик. За три года вся травой заросла.       — Какое командорство?       — Сент-Коломб-де-ла-Коммандери.       Бертран нахмурился.       — Какое-какое?! И об этом шпион тоже не знает? Ещё более странно. Схожу-ка и я. Погляжу, что за зверь такой невиданный, что вы всей шайкой труса празднуете.       Эсташ не знал, зачем он идёт в старое командорство. Но желание вернуться туда, откуда начинался путь длиною в пятнадцать лет, просто тронуть стены, попытаться найти на кладбище камень с именем брата Гийома и хотя бы камню рассказать о своих горестях и заботах, было неодолимым. Попутчики в харчевнях болтали, что представители королевских властей, перевернув три года назад в обысках всё вверх дном, выгребя церковную утварь, запасы вина, провизии и всего, что можно было конфисковать, отбыли восвояси, и с тех пор командорство стояло пустым, ожидая вердикта папы по поводу имущества колдунов. Даже часовню заколотили. Не селились в кельях бродяги, потому что боялись места, осквернённого присутствием Диавола. Якобы видали, как по ночам бродят неприкаянные души колдунов и выпивают кровь из всех, кто осмелится нарушить их покой. Все очень ждали госпитальеров: и жизнь в командорство вдохнут, и нечисть отпугнут, и крестьянам начнут платить за работу на благо Госпиталя. Эсташ едва не сплёвывал, слушая этот бред.       Дойдя до нужной развилки, он немного постоял, вглядываясь, позвал Жана и решительно свернул. Прилично подзаросшая дорога поднимала в душе волну тёмной ярости, но сквозь злость Эсташ чувствовал и тревогу: кто-то тут иногда проходил, не выглядели трава и кусты нетронутыми. Лес казался живым и недобрым. Ну… Мерещится? Крестьянские наделы-то никуда не подевались. Обрабатывают, поди, время от времени, ходят посевы проверить, может? И чего, спрашивается, он себя накручивает? Брать у них нечего, специально в харчевне повздыхал над «последним» медяком. Так, за размышлениями, они дошли до командорства. Эсташ тронул запертые створки ворот, обернулся к Жану.       — Тут жди, понял? Я быстро, только посмотрю.       Он подпрыгнул, подтянулся, перебрался через ограду и спрыгнул во внутреннем дворике. Осмотрелся. Тишина. Пустота. Подумал, постоял и пошёл на кладбище. Надгробный камень нашёлся почти сразу, словно сам вынырнул из травы перед Эсташем. Эсташ провёл рукой по выбитым буквам, хмурясь, шевеля губами и боясь прочитать не так. Да нет, всё верно:       — Брат Ги-ий-ом. Март одна тысяча триста первого… Ты, стало быть. А вот и я. И даже не через тридцать лет… Как ты тут, старый сквернослов?       Эсташ сел рядом с надгробием, прижался боком к нагретому камню и надолго задумался. Он бы просидел дольше, но там, за воротами, остался Жан, он испугается, если Эсташа долго не будет. Эсташ нехотя встал, ещё раз погладил камень и зашагал с кладбища прочь.       Медленно прошёл вдоль хозяйственных построек. Заглянул в конюшни, коптильни, обошёл всё командорство, постоял в своей бывшей келье. Ощущение, что кто-то здесь изредка бывает, царапалось, не покидало: там пыль стёрта, тут ветка сломана… Эсташ подошёл к камину, растёр в пальцах золу — ну уж никак ей не три с лишним года! Нехорошее ощущение, что он сдуру запёрся на запасную лёжку разбойников, становилось всё крепче. Ну не дурак ли?! И убогого с собой притащил!       Он быстро вышел из дома, почти бегом пересёк двор и перемахнул через стену. Жан безмятежно сидел на земле перед воротами и чертил что-то прутиком в пыли. Эсташ облегчённо выдохнул.       — Жан, пошли отсюда. Быстро.       — Так долго шёл и уже уходишь? Куда-то торопишься? Не донос ли писать? — раздался сбоку ленивый голос.       Эсташ крутанулся и выхватил меч. Тот самый крестьянин, рассказывавший страшные байки о привидениях, стоял в тени дерева, лениво перекатывая меж зубов травинку. Эсташ оскалился: то-то он ему таким крепким показался. Конечно, не спину с утра до ночи на полях гнёт за чёрствую лепёшку! Краем глаза Эсташ заметил, как со всех сторон к ним подходят люди. Он поднял за шкирку захныкавшего Жана, затолкал его себе за спину. Ещё бы это помогло…       — Я полюбопытствовать хотел, — постарался ответить ровным голосом.              — И как? Полюбопытствовал?       — Привидений не видал, наврал ты. Мужики… У меня брат головой скорбный, я веду его к родным в Ле-Пюэш. Отпустите, а? Грешно это, убогих трогать. Мне нет никакого дела до вас, я никому не скажу. Мы просто уйдём.       — Вы с братом родились в Ле-Пюэш? И давно ли там были?       — Года два не были. А что?       — А то, мил человек, что, когда идёшь вынюхивать и доносить, надо лучше готовиться. Той деревни лет пять как нет. Мор там случился, ни одного жителя не осталось. И что такого и кому ты там про нас рассказать хотел? Пойдём-ка побеседуем. Да меч бросай, в гости с оружием не ходят.       Эсташ стиснул зубы. Ну вот и всё, никто их не выпустит отсюда. А он, как назло, кольчугу снял, посчитал, что днём да безлошадным и безденежным не опасно. Жарко ему, видите ли, стало. Воистину, когда Бог хочет наказать, он лишает разума. Сколько их там? Двенадцать? Можно попробовать. Не факт, что честно биться начнут и что все на глаза показались, могут и издалека из лука расстрелять. При мысли о том, что Жан, если его поленятся убивать, останется один в глуши над его трупом, ничего не понимающий и беспомощный, в груди сам собой зародился грозный рык.       — Развелось всякого отребья по дорогам, ни хера не боитесь! Пока мы были в силе, пока охраняли, ни одна гнида не смела на дороги выползти! Босеан! — заорал Эсташ и прыгнул на ближнего, пытаясь взять неожиданностью.       Разбойники же повели себя совершенно неправильно. Во-первых, тот, кого Эсташ рассчитывал зарубить сходу, неожиданно грамотно ушёл в защиту и вывернулся из-под практически смертельного удара целым и невредимым. А остальные, вместо того чтобы напасть, вдруг попятились назад. Эсташ крутанулся вправо, влево, не понимая заминки, но нападавшие продолжали как-то растерянно переминаться и переглядываться.       — Брат, зачем ты шёл в командорство? Я же тебе сказал, что оно заброшено, — совсем другим тоном спросил «крестьянин».       Эсташ хмыкнул, начиная догадываться.       — Это моё командорство. Я тут постриг принимал. Хотел… Не знаю, посмотреть.       — Как командора звали?       — Брат Ноэль. Мессер Ноэль де Фуа.       Со стороны зарослей раздался перестук копыт пары лошадей.       — Стойте! Стойте, приказано не убивать без допроса! — раздался взволнованный молодой голос.       «Крестьянин» лениво откликнулся:       — И что бы мы, Люсиан, без твоих ценных указаний делали! Уже никого не убиваем, разбираемся. Тебя когда к барону отправили спросить, что с чужаком делать? Быстрее шевелиться надо.       — Как могли, так и шевелились, — ответил второй всадник, подъезжая ближе.       Спрыгнул с коня и пошёл навстречу, на ходу обнажая меч.       — Что это за сценку бродячего театра вы тут изображаете всей толпой?       Эсташ вздрогнул при первых звуках голоса, всмотрелся в лицо подошедшего и опустил, как уронил, меч.       — Вот, барон… Кажись, свой, — задумчиво доложил «крестьянин».       О, как. Он ещё и верховодит! От облегчения Эсташ выругался так витиевато и с таким чувством, что душа Гийома, если слышала, наверняка возрадовалась столь долгой памяти, и полез обниматься.       — Сукин ты сын, Бертран! Живой, не в цепях и при рассудке! Всегда знал, что твоя торгашеская порода тебя на кривой козе вокруг любой неприятности обведёт. Если бы меня твои люди уходили, я б тебе и с того света являлся!       Замерший было Бертран попятился от объятий, выставил вперёд подрагивающий меч и перекрестил Эсташа. Прямо мечом.       — Это не можешь быть ты. Ты погиб. Весь гарнизон погиб, — глухо уронил наконец.       Эсташ криво улыбнулся и перекрестился сам.       — Ну ущипни. Да живой я, живой.       Шагнул снова, отодвинул оружие рукой и стиснул старого приятеля в объятиях.

***

      Не спугни мою тень, когда я войду в дом по ступеням луны.       В неназначенный день, не по чьей-то вине возвращаясь с войны.       Назови свою печаль именем моим.       В одиночестве небес хватит места нам двоим.       В тревожной тишине       По трепетной струне       Душа уходит ввысь.       Душа уходит в звук,       Душа уходит в звук.       Опять спина к спине       На прежней стороне       Мы держим хрупкий мир,       Не размыкая рук,       Не размыкая рук.       Не ищи новых слов для молитвы Тому, кто был рядом всегда.       Из посмертия снов нас выводит к Рожденью всё та же звезда.       Первый ветреный рассвет прошлое сожжёт.       Только замок на холме тайну бережёт.       На скомканном листе       Слова опять не те.       Сплетая жемчуг фраз,       Сплетая в нить сердца,       Сплетая в нить сердца.       Под сенью древних стен       С крестом иль на кресте       Мы принесли обет       Быть верным до конца,       Быть верным до конца.       Наталья Новикова       «Посвящение Бертрану»