Репортажи и риски Майлза Апшера в румынской деревне

Приезжать в эту дыру было чертовски плохой идеей; в родной стране было полно глухих мест, где можно было найти сочную тему для статьи, но Майлза понесло в Румынию: расследование позволило бы ему выйти на новый, международный уровень, поэтому журналист решил рискнуть. Его работа и подразумевала постоянную опасность, но ведь надо было чем-то жертвовать ради сенсации? Деревни не было даже на карте, к ней не вело асфальтированных дорог, не ловила связь, не работало радио, словно из цивилизации попадал в какую-то другую, потустороннюю реальность, поэтому Майлз решил поехать один — если обещанная новость окажется пустышкой, то ни к чему тащить с собой всю съемочную группу по бездорожью, а если же нет, то у Челси, ассистента Апшера, были четкие инструкции на этот счет: через шесть часов после отъезда Майлза, если журналист не будет выходить на связь, за ним немедленно выедут и передадут сведения о пропаже в посольство, ведь неизвестно, что Апшер мог найти в этом захолустье: от наркокартели, укрывшейся в лесах Румынии от посторонних глаз, до сектантов. Последнее было предпочтительнее, обещало больший общественный резонанс, а связываться с наркоторговцами было слишком опасно; Майлз старался держаться подальше от криминала, в котором варилось слишком много бескомпромиссных, жестких и упрямых людей, не переваривавших журналистов. С тупыми деревенщинами договориться будет куда проще; не то, что бы Апшер был настолько самоуверен, просто надеялся на лучшее, если такое было, конечно, возможно, в непроходимых лесах, где не мог проехать даже внедорожник. — Ну, давай же, ну!.. Твою мать! — мужчина ударил кулаком по рулю; он давил на газ, горючее стремительно кончалось, а колеса все глубже вязли в грязи. Связи не было; чтобы дозвониться до Тома или Челси, придется лезть на дерево, а Майлзу не хотелось даже из машины выходить. Деревня была совсем рядом, дома виделись сквозь деревья, однако селение выглядело каким-то совсем уж негостеприимным и покинутым. Возможно, местные просто разбрелись по домам, сидели в тепле, потому что и для дремучих деревенщин промозглая сырость и ветер были невыносимы, однако Апшеру все же придется преодолеть часть пути пешком, хотя бы для того, чтобы попросить о помощи. Должен же быть здесь у кого-то трактор или хотя бы лошадь, иначе машину из грязи не вытащить. О стационарном телефоне Майлз и не мечтал; главное, чтобы джип был на ходу, а до ближайшего городка он как-нибудь доберется. Беспомощно взглянув на свой телефон, журналист потер пальцем экран, словно лампу джинна, потому что только магия могла принести мобильную связь в это захолустье. Зря он поехал один, надо было нанять хотя бы проводника; что, если здесь никто не говорит на английском? Вся надежда на разговорник; тут даже онлайн-переводчиком не воспользуешься. Мысленно сосчитав до десяти и глубоко вздохнув, Майлз открыл машину; ветер тут же налетел на него, забираясь за воротник, колючий озноб растекся под кожей, и журналист, поежившись, поднял воротник куртки, подбитый мехом. Хорошо, что его одежда располагала для таких прогулок, Памела, менеджер Апшера, непременно надела бы шпильки от Prada, хотя красоваться в них здесь не перед кем, разве что перед овцами. Рифленая подошва ботинок противно чавкала по грязи, мутная жижа хлюпала под ногами, и деревья надсадно скрипели, раскачиваясь на ветру; темные ветви, похожие на костлявые изломанные руки, словно сплетались, в шелесте листьев и травы Майлзу мерещился чей-то шепот, а вороны, с криками кружащие над головой, навевали мысли о заброшенном кладбище. Апшер включил камеру; кадры с птицами в целом были бессмысленными, но зато нагнетали атмосферу. Крупные черные вороны метались в небе, хлопали крыльями, истошно каркая и крича, как в каком-нибудь фильме ужасов; птиц было много, на какой-то момент небо почернело, закрытое смоляными крыльями, и поднялся такой гвалт, что у Майлза заложило уши. Опустив камеру, он накинул на голову капюшон, прикрыл лицо ладонью, заслоняясь; не доверял он этим птицам, слишком уж они бешеные. Срываясь на бег, журналист кинулся к ближайшему дому, окруженному покосившимся забором. Ставни были закрыты, печная труба обвалилась, сарай хлопал разболтавшейся дверью на ветру, однако на относительно прополотых грядках росла морковка, весело кудрявилась изумрудная зелень петрушки, из лебеды и бурьяна торчали перья лука и несколько крупных кочанов капусты виднелись из земли возле недостроенного бревенчатого домика. Майлз толкнул калитку, которая, сорвавшись с петель, упала на выложенную камнем дорожку, когда прямо над его головой пролетел ворон; истошно вопя, бестолково размахивая крыльями, он впечатался в дверь дома. Брызнула кровь, перья посыпались на крыльцо, птица тяжело ухнула вниз, дрыгая когтистыми лапами. Клюв ворона от удара свернуло набок, он кричал и бился, пытаясь перевернуться, но только терял силы, и вскоре уже не мог каркать, только хрипеть. Майлза замутило от вида птичьей крови, стекающей по потемневшему от времени дереву, от мучений ворона, от его криков, от разбитого клюва, однако журналист нашел в себе силы запечатлеть этот кадр; гадко и шокирующе, тем более объяснить такое поведение ворона будет сложно. Птиц что-то напугало? Или они чем-то одурманены? Может, тут проводят незаконные опыты над животными? Этот вариант казался наиболее логичным, особенно, когда ворон, с трудом поднявшись на лапы, принялся колотиться свернутым клювом о дверь, разворотив его окончательно. Кровь, ошметки и осколки летели в разные стороны, Апшер, подавляя желудочный спазм, попятился, прижав кулак ко рту, однако не прекратил снимать; одна из птиц попыталась пролететь через доски забора, но не пролезла, застряла и заколотилась, раздирая дерево когтями и ломая перья, несколько упали в колодец, откуда доносилось эхо их воплей, и сразу три крупных ворона пировали дохлой собакой, лежащей на компостной куче. Собака была мертва давно, птицы тянули, рвали, хватали целые куски, и тогда Майлз не выдержал. Содрогнувшись, мужчина согнулся пополам, извергая на землю желчь пополам со слюной и завтраком; запахло прокисшей едой, Апшер брезгливо вытер губы кулаком, радуясь, что его стошнило не на собственные ботинки, и растерянно огляделся по сторонам, не сразу сообразив, что наступила тишина. Птиц больше не было, не считая мертвого ворона на крыльце дома и застрявшего в заборе; тот был еще жив, слабо трепыхался, открывая и закрывая клюв, но Майлз не рискнул к нему подходить. Мало ли, вдруг он заразный; кто знает, чем их тут накачивают. Обойдя дом и не обнаружив признаков присутствия человека, журналист пошел на соседний двор; там были настежь распахнуты ворота, выбиты окна в доме на первом этаже и на старой яблоне вместо листьев были повязаны лоскутки ткани. Некоторые были яркими, не успевшими выцвести и выгореть, а иные были совсем тусклыми и обтрепавшимися; и снова — никаких следов людей. Майлз обошел еще три двора в поисках хоть кого-нибудь; такое затишье чертовски пугало, до печеночных колик и онемения пальцев. Куда все подевались? Может, здесь изначально никого не было, а над Апшером и его командой решили просто подшутить? А он и повелся… Хмыкнув, журналист перешел на другую сторону улицы, решив не заходить во двор, где к крыше собачьей будки была прибита гвоздями дохлая кошка; встречаться с уродом, который мог так поступить с животным, Майлз не хотел. Черт знает, что ублюдку придет в голову по отношению к нему. — Эй?.. Есть кто-нибудь дома? — позвал Апшер, забыв, что здесь, возможно, никто не говорит на английском. Он медленно зашел в ограду, снимая захламленный двор и сгоревший дом; все было черным от копоти, уцелел только фундамент, стены первого этажа, выложенные из кирпича, и хлев, до которого огонь не успел добраться; внутри искать было явно нечего, и Майлз двинулся к калитке, снимая улицу и соседний дом. На экране камеры он заметил мелькнувшую на другой стороне улицы согбенную тень, прищурился, всматриваясь, и навел объектив камеры, увеличивая изображение. Сгорбленная старуха, опираясь на клюку, тяжело ковыляла по расползшейся дороге; спутанные седые космы торчали из-под платка, палка с чавканьем впечатывалась в сырую землю, однако лужи старуха обходила прытко и ловко, перепрыгивала через них легко, будто молодая, и воровато оглядывалась по сторонам. Краем кадра Майлзу удалось запечатлеть ее лицо, бледное, морщинистое, с крючковатым носом, как у ведьмы из сказки, и слезящимися глазами; выглядела старуха отталкивающее и подозрительно, однако журналиста обрадовало появление хоть кого-то живого в этой дыре, и он, не убирая камеры, кинулся за ней. — Мэм, подождите! — грязь брызгами разлеталась из-под его ботинок, Апшер поскальзывался, проезжался по липкой грязи, однако удерживал равновесие; если падать, то только самому, потеря камеры здесь смерти подобна. Он старался не отставать, не выпускать старуху из виду, однако она с несвойственной для ее возраста прытью вдруг припустила дальше по улице; Майлз, сжав челюсти, бросился следом; никогда он за бешеными бабками не бегал, но что не сделаешь ради сенсации? — Мэм, постойте! Да стой ты, дура старая! — прорычал Апшер себе под нос, глядя в удаляющуюся спину старухи. — Мне нужна помощь, моя машина застряла!.. Ух, блять!.. Неловко оступившись, журналист качнулся, силясь устоять на разъезжающихся ногах, ухватился за забор, который под его весом заскрипел и сломался; доски рухнули в заросли крапивы, утянув за собой и Майлза. Камера не пострадала, но сам Апшер ударился бедром и вывихнул запястье, пальцы, прижатые досками, ныли, горела обожженная крапивой щека. Неуклюже поднявшись, мужчина осторожно ступил на траву; бедро пронзало болью при каждом шаге, Майлз морщился, но шел вперед, с безысходностью и раздражением понимая, что безбожно отстал от старухи, которая шла так, словно знала здесь каждую кочку и камешек. — Вот… грымза. Сука старая, — процедил Апшер, включая камеру и наводя ее на темный удаляющийся силуэт, — призрак деревни. Не удивлюсь, если всех соседей извела и рыщет здесь, как падальщица, тянет все, что плохо лежит. Старуха, будто уловив, почувствовав, внезапно сбавила шаг и обернулась, обеими рукам вцепившись в клюку. Майлз вздрогнул, отступая на шаг: глаза женщины были белесыми, как у слепой, на клюке, зияя пустотой глазниц, сидели, насаженные на оленьи рога, человеческие черепа, и почему-то Апшер не сомневался, что они настоящие. Старуха повернулась всем телом, постукивая посохом, покачала головой, отчего вплетенные в ее волосы клыки, кости и нитки бусин закачались, после чего раздвинула губы в улыбке. Шагнув навстречу журналисту, она поманила его рукой, однако Майлз попятился; нахер все это, только с безумными старухами он не связывался. Как-нибудь сам вытащит тачку. И вообще!.. Не могла эта карга жить здесь одна, наверняка еще кто-то есть; такой старухе не выжить тут в одиночку, околеет быстрее, чем дрова найдет, так что точно кто-то есть. Может, сын у нее адекватный или дочь; не станут же дети бросать мать, пусть и сумасшедшую, одну посреди глухого леса. Но искать ее родственников Майлз не решился, счел за лучшее проявить осторожность, а то вдруг у нее вся семейка ебанутая. Пожалуй, стоит попытаться связаться с ребятами или самому попробовать вытолкнуть машину и уехать отсюда нахрен; плевать, что репортажа не получилось, зато можно будет как следует оттянуться в Бухаресте. Майлз чертовски долго не был в отпуске и заслужил отдых, особенно после поездки в это захолустье с бешеными воронами и чокнутыми старухами. Мужчина весело хмыкнул; может, это она птиц науськивает? Подкармливает их чем-то, вот они и дуреют; воронья ведьма, чтоб ее. Слабенькая новость, больше подходящая для какого-нибудь форума мистических историй или журнала о сверхъестественном. Майлза Апшера с такой статьей никто не поймет. Он почти дошел до дома с дохлым вороном на крыльце, когда услышал треск. Как будто ломались ветки. Замерев на секунду, журналист прислушался, но вокруг была тишина, жили только лед и ветер, который играл висящим на веревке бельем, детской ветряной мельницей и трещоткой на пугале в рваном пальто и широкополой шляпе, возвышавшимся над маленьким кукурузным полем. Побитая заморозками кукуруза потемнела и пожухла; в глубине зарослей кто-то шевелился, оттуда же доносился шорох и хруст. Презрительно фыркнув, Майлз направился дальше, к своей машине, где было спокойнее и безопаснее, чем в этой деревне; на шум он больше не обращал внимания, решив, что это снова вороны или, может, собака, до которой старуха еще не добралась, однако, чем дальше он шел, тем явственнее ощущал чей-то пристальный тяжелый взгляд. Карга до него добраться так быстро не могла, других людей журналисту встретить так и не удалось, тогда… Мужчина раздраженно тряхнул головой; нет, к черту! Не останется он в этой дыре ни на минуту; он не служба поддержки полоумных старух и не социальный работник, если бы ей нужна была помощь, сама бы подошла, а так — пусть катится. Журналист прибавил шагу, но споткнулся, услышав у себя за спиной тяжелое, хриплое дыхание; в кукурузе на какой-то момент все стихло, после чего громадная тень взметнулась из зарослей и приземлилась на четыре лапы посреди улицы, раззявив в яростном реве клыкастую пасть. Майлз шарахнулся в сторону, кубарем перевалившись через невысокий забор; кувыркнувшись через голову, Апшер резко вскочил, по инерции включая камеру, и навел объектив на животное, похожее не то на волка, не то на льва, но размером с хорошего медведя и почему-то с человеческими глазами. — Это что за херня?! — взвыл Майлз, бросаясь бежать. Зверь кинулся за ним, выкидывая вперед передние лапы, пятипалые, очень похожие на человеческие руки; косматый, быстрый и прыткий, как херов гепард, он в один прыжок перемахнул через половину улицы, и Апшер буквально затылком ощутил его дыхание. Он рванулся вперед, на сколько хватало ног, но не к машине, а к дому, где можно было бы найти нож, топор или ружье; что-нибудь, чем можно было отогнать эту тварь. Перескочив через яму, подозрительно похожую на вырытую под гроб могилу, Майлз пронесся прямо по грядке со свеклой и вбежал в тяжелых от налипшей грязи ботинках на высокое крыльцо. Двери не было, из дома несло затхлостью и сыростью, но Апшеру было насрать: пусть хлипкое, но убежище. О том, что внутри может скрываться что-то еще более страшное и опасное, журналист даже подумать не мог. Челюсти щелкнули совсем рядом, клацнули, словно медвежий капкан, и Майлз прыгнул вперед как заяц, щукой влетая в дом. Упав на живот, он проехался по полу, обдирая щеку, однако, невзирая на боль, на коленях кинулся вперед, выдернув ногу прямо из-под лапы монстра. Зверь впечатался мордой в дверной проем, но не влез, завыл от злости и бессилия и с размаху вмазался лбом в косяк. Дерево затрещало, с потолка посыпалась побелка, животное принялось исступленно грызть косяки, вырывая из них целые куски, и тянуть лапы к журналисту, загребая когтями. Мужчина, задыхаясь, отползал все дальше от двери, снимая ломящегося в дом монстра; его глаза горели бешенством и жаждой крови, деформированная пасть открывалась неестественно широко, а в морде ясно проступали человеческие черты. Майлз включил фонарик на камере, стараясь заснять крупный план, но зверь тонко взрыкнул, завертевшись волчком, когда свет фонарика обжег ему глаза. — Понятно, почему здесь никого нет. Эти… твари всех сожрали. При условии, как свободно старуха ходит по деревне, она может быть к этому причастна, — дрожащим голосом проговорил Майлз, упираясь спиной в стол, на котором стояли стопка тарелок и несколько чашек, грязных, запылившихся. Значит, здесь давно никто не живет. Что тут все-таки случилось? Что это за… огромная рычащая херня и откуда она взялась? Вряд ли это генномодифицированная порода овчарки, это какой-то катастрофический пиздец! На нетвердых ногах Апшер поднялся, прижимая к груди камеру с драгоценным материалом. Вот, это уже тянет на сенсацию! Теперь главное дотянуть до приезда Челси и остальных. — Не старайся, ублюдок, не достанешь, — ухмыльнулся журналист, стараясь не показывать зверю своего страха; монстр пытался просунуть голову в окно, бился о раму, в которой не было стекол, выл и вращал глазами. Майлз огляделся в поисках оружия, прекрасно понимая, что ни с ножом, ни с бензопилой с этой тварью не справится; Апшер никогда не был бойцом, не дрался даже в школе, тем более не охотился на мутировавших зверей. В доме мужчина чувствовал себя спокойнее, но не в безопасности, однако покинуть дом было сродни самоубийству: убежать от такого зверя не получится, он порвет быстрее, чем Апшер добежит до забора. Значит, придется ждать. Майлз отошел в угол комнаты, откуда вход отлично просматривался; монстр крутился у крыльца, изредка просовывая лапы в тщетных попытках дотянуться до Апшера, и, совсем рассвирепев, взвыл и принялся просовывать голову в дверной проем. Он крутил головой, толкался вперед всем телом, рыл задними лапами, натужно хрипя, и Майлз вздрагивал при каждом его рывке; вжавшись спиной в стену, он с ужасом смотрел на монстра, который, рванувшись вперед, протиснулся между косяков, торжествующе захохотал и… застрял. Непонимающе ухнув, он дернулся, раз, другой, попытался протиснуться в комнату, оттолкнулся передними лапами, пятясь на улицу, но не поддался ни на дюйм. — Выкуси, мразь, — выпалил Апшер, показывая беснующемуся зверю средний палец; подойти к нему ближе журналист не решился, даже ради хорошего кадра; и так сойдет, ребята все своими глазами увидят, когда приедут. Пока монстр в ловушке, можно и свалить отсюда к хренам, однако, сколько таких еще тварей бегает по округе? Где один, там и два, и сотня. Может, лучше поостеречься и отсидеться в доме? Если здесь есть дробовик, то животное можно и прикончить; мертвый он будет стоить еще дороже, чем живой, а Майлза сочтут героем и убийцей чудовищ. Охуенно же! Бесстрашный журналист не побоялся взглянуть в лицо опасности и в одиночку расправился с мутантом-душегубом! И снимок на обложку: Майлз, попирающий ногой застреленную им тварь. Приятные мечты Апшера развеяли грохот, треск и горловое рычание: зверь извивался и бился, колотился головой, налегая туловищем, разламывая дверной проем. Стена пошла трещинами, косяки раскрошились, и монстр рванулся вперед, проталкиваясь в комнату уже по плечи. — Блять!.. — выдохнул Майлз, выскакивая из своего укромного угла; толкнув стол вместе с посудой прямо в морду монстра, он кинулся к лестнице, но половина проломилась, и нога провалилась по колено на пятой ступеньке. Пока Апшер дергал ногой в попытке освободиться, зверь в щепки разнес стол и тянулся за журналистом. — Нет, нет, нет… — отчаянно бормотал Майлз, чувствуя, как тяжесть сковывает все тело; не может быть, чтобы это стало его концом! Он же… он же еще не успел ничего! Сколько расследований мог провести, сколько статей написать! И умереть здесь, в этой поганой, Богом забытой глуши?! А как же мама?.. И Памела, он обещал Тому помочь пригласить ее на свидание. Даже подарок на день рождения Челси не успел передать, так и лежит в чемодане та хрустальная фигурка оленя. И теперь… все из-за какого-то монстра?! Журналист сморгнул злые слезы, не переставая дергать ногой; в руках была только камера, бесполезная как оружие, но он еще мог передать свои слова миру, однако как на зло в голову ничего не шло. Глухая пустота, обреченность и отчаяние, неизбежность в глазах зверя, жаждущего крови, и тонкий звон в ушах, словно в раковину забралась мошка. Шею противно защекотало, сбежало от затылка за шиворот, и Майлз передернул плечами, на секунду выныривая из оцепенения; он поскреб ногтями шею, но сразу же у него зачесалась щека, и, мазнув по ней тыльной стороной ладони, сквозь рычание и жадное пыхтение монстра Апшер различил жужжание. Крупная муха повисла в воздухе прямо напротив его лица, после чего устремилась к зверю. За ней последовала вторая, третья, десяток, сотня насекомых вылетели откуда-то из-за спины журналиста, и в комнате заметно потемнело, воздух наполнился гулом множества крылышек, и Майлз, жмурясь и отмахиваясь, плюхнулся на ступеньки, грозящие совсем сломаться под его весом. Что за херня? Он растревожил улей? Руку ожгло болью, словно он голой ладонью затушил сигарету, мужчина сжал кулак и содрогнулся в отвращении, когда между пальцев мокро хрустнуло. Мухи лезли ему лицо, облепили лоб и щеки, шевелились в ушах, и передергивающегося от омерзения Апшера снова замутило. Прижав к животу камеру, он распластался по лестнице, натягивая капюшон чуть ли не до носа, и попытался сползти вниз по ступенькам, однако истошный вой монстра, срывающийся на визг и скулеж, заставил его замереть. Зверь метался, суча лапами, крутился, мотал головой, пытаясь стряхнуть с себя мух, которые буквально заключили его в черный жужжащий кокон; молотя передними лапами, монстр пытался хотя бы согнать их с лица, но только раздавил половину насекомых, от чего остальные набросились на него с еще большей яростью. Пол под животным покраснел от крови, зверь беспомощно барахтался, сопротивляясь все слабее, и Апшер включил камеру. — Естественный отбор в действии: против толпы мелких засранцев не попрешь, — пробормотал он и срыгнул; о том, что сам может быть следующим, журналист подумал далеко не сразу. То, что надо уходить, сообразил лишь, когда зверь перестал шевелиться и обмяк на полу, сплошь облепленный мухами. — Надеюсь, они наелись, — выдохнул Майлз, по-пластунски проползая по полу; он старался не смотреть на монстра, который, возможно, был еще жив, только не мог сопротивляться. Через дверь теперь не выйти: не лезть же через все это дерьмо. Значит, придется лезть в окно, прямо как в колледже, когда Апшер навещал подружку. Жужжание исчезло так же внезапно, как и появилось; журналист, чуть слышно дыша, вжался грудью в пол, стараясь закрыть собой камеру. Глупо было надеяться, что все мухи улетели, и Майлз боялся поднять голову, чтобы не привлечь к себе внимание насекомых; осторожно, стараясь не делать слишком порывистых движений, мужчина повернул голову, чуть приподняв капюшон. Зверь по-прежнему лежал на пороге, вывалив язык из пасти, морда у него распухла и покрылась волдырями, шерсть запеклась от крови. Насекомых не было; зато была… девушка. Невысокая, с тонкой талией, в черном платье в пол, она стояла, склонившись над мертвым монстром, крутя в руках серп, и светлые волосы ниспадали на плечи, выбиваясь из-под кружевного капюшона. Девушка играла ожерельем, помахивая серпом, и то и дело облизывала губы, замаранные чем-то красным, очень похожим на кровь. С широкой, диковатой улыбкой, она пнула мертвого зверя и, схватив его за свалявшуюся гриву, полоснула изогнутым лезвием по кадыкастому горлу. — Противное, глупое животное. Чуть все мне не испортил, — капризно обронила она и повернулась к журналисту, все еще лежащему на полу; кокетливо поправив волосы, она затрепетала ресницами, спрятав серп за спиной: — ах, у нас гость! Обожаю новые лица! А к нам так редко кто-то приходит… Девушка покачала головой и шагнула к Майлзу, который, решив, что угроза миновала, приподнялся на локте. — Здравствуйте, мисс. Я… был бы очень признателен, если бы вы мне помогли. — Могу помочь. А могу и прилечь рядом, — она опустилась на колени, и бесцеремонно сдернула капюшон с головы Апшера. Опустив голову, она зарылась носом в его волосы на макушке и шумно вздохнула. — Так вкусно пахнешь… И на вкус… Тоже неплохо. Хихикнув, девушка ухватила опешившего журналиста за подбородок и провела языком по его оцарапанной щеке. — М… Свежая кровь, — промурлыкала она, сыто прикрыв глаза, — разве могла я допустить, чтобы такой лакомый кусочек достался этому невоспитанному зверью? — Э… Чего? — глупо выпалил Майлз, совершенно растерянный, непонимающий; девушка выглядела вполне нормально… относительно нормально, в одном стиле с этим ебанутым местом, но то, как она себя вела, было, мягко говоря, странно или попросту ебануто! — Опасно гулять здесь одному, — промолвила блондинка, гладя Апшера по волосам, — не все будут к тебе так добры, как я. А ты даже не спросил, как меня зовут. — Да?.. А… Извините… — Ничего, я тебя прощаю, — отмахнулась девушка, — все теряются от моей красоты. Даниэла выдумывает, когда говорит, что в нее все влюбляются. Она же младшая, что она может понимать? А я — первенец матушки, значит, красивее, сильнее и умнее. Так ведь? — Д-да… Наверное, — пробормотал Майлз, и блондинка звонко рассмеялась, ущипнув его за щеку. — Ты такой милый! Как хорошо, что я успела вовремя! Обычно волколаки сюда не забредают, но этот так далеко забрался… Как будто им позволят гулять по землям Димитреску! — Где? — непонимающе переспросил журналист; пользуясь тем, что странная девица слишком увлечена болтовней, он медленно сел, борясь с головокружением, и покосился в сторону выхода. Лезть через мертвого монстра не хотелось, но блондинка была слишком уж не в себе; такая и серпом долбанет, если ей что-то не понравится, а Апшер как-то очень сомневался, что девушка поможет ему связаться с цивилизацией. — Ну… здесь, — блондинка обвела руками дом, — мама не любит собак, а лорд Моро вывел этих животных и совсем за ними не следит. Мама сердится, когда волколаки разводят такой беспорядок, и нам с сестрами приходится за ними убирать. — А где вы с вашей мамой живете? — пробормотал Майлз, надеясь, что блондинка не приходилась родственницей той жуткой старухе. Девушка, подбоченившись, самодовольно улыбнулась; ее глаза в полутьме горели каплями расплавленного золота. — В замке. Как принцессы, — она игриво взмахнула волосами, капюшон слетел, и светлые локоны разметались по плечам, — а ты сюда пришел, чтобы похитить меня, да? — Нет, мисс, что вы! — поспешно заверил Апшер, пока этой ненормальной ничего не успело прийти в голову. — Я — журналист. Мне пришло письмо, что в этой деревне я могу найти что-то… интересное и снять хороший репортаж. — Журналист? — посерьезнев, блондинка наморщила лоб и отпрянула. — Мне… не нравится, как это звучит. — Мисс, поверьте, в этом нет ничего опасного. Я просто хотел… снять, как вы здесь живете и что здесь происходит. Вам же здесь небезопасно! Всякие… животные. Плотоядные мухи! — Майлз не заметил, как при упоминании насекомых девушка оскорбленно дернулась. — Как только я расскажу, что здесь происходит, вам больше не придется тут оставаться. Сможете уехать… — Куда? — возмущенно вскинулась блондинка. — Здесь мой дом! И как же матушка?! Ты что, уговариваешь меня бросить семью и сбежать с тобой?! — Нет!.. — успел произнести Майлз за секунду до того, как узкая девичья ладонь наотмашь ударила его по щеке; она замахнулась снова, но Апшер перехватил запястье блондинки, однако вынужден был отпустить, когда она поднесла лезвие серпа к его лицу. Острие царапнуло журналиста по носу, жаркое дыхание девушки, пахнущее сырым мясом, оседало влажно на коже, взгляд был совершенно шальным, и в нем искорками играло злое веселье. Прижав лезвие серпа ко рту Майлза, впечатав кованое железо в его губы, блондинка провела острым, красным языком по клинку. Апшера уже потряхивало от ее выкрутасов, но мужчина решил пока не дергаться, а то одно неверное движение — и эта припадочная отхватит ему нос. — Не отпирайся. Я все понимаю, — заявила девушка, прильнув к журналисту грудью; она закинула руку ему на шею, привлекая к себе, и быстро поцеловала изогнутое полумесяцем лезвие в том месте, где был рот Майлза. — Разве можно устоять перед старшей дочерью леди Димитреску? Апшер в ответ только моргнул. — Должно быть, ты узнал обо мне и приехал, чтобы убедиться, что я на самом деле самая красивая из сестер, — вдохновленно продолжала девушка, манерно взмахнув ресницами; заметив нервное движение руки журналиста, она нахмурилась и строптиво поджала губы. — Что такое? Что ты там прячешь? У нас не должно быть секретов друг от друга! Майлз не хотел отдавать ей камеру, там было слишком много ценного, однако и сопротивляться сейчас было неразумно, поэтому он позволил блондинке выхватить камеру, которую она тут же принялась с интересом рассматривать. Апшера она не отпустила, камеру крутила и подкидывала в ладони, словно мяч, и у Майлза сердце обрывалось всякий раз, когда камера взлетала в воздух. Если эта ненормальная ее разобьет, Апшер ни на минуту здесь больше не останется. К черту! Пусть сами разбираются с мутантами, воронами, мухами и чокнутыми бабками! — Что это? Подарок? Для меня? — проворковала блондинка, растягивая губы в самоуверенной улыбке. Красное на ее лице начало подсыхать, еще больше сделавшись похожим на кровь. — Это камера… — выдавил Майлз, отворачиваясь от серпа, который вжался лезвием ему в щеку. — Я… снимаю… — Снимаешь? А меня снимешь? Всегда мечтала стать актрисой! — засмеявшись, девушка отпустила Апшера и восторженно закружилась, раскинув руки; черные, вышитые юбки развивались, ожерелье мерцало и блестело, звеня причудливыми медальонами, а крупный красный камень в бархотке, обвивавшей шею, кроваво вспыхивал, ловя тусклый свет, сочившийся из окон. — Я талантливее сестер, — продолжала блондинка, — о, ты не думай, я люблю Кассандру и Даниэлу, но они ведь еще маленькие, хоть и воображают себя такими опытными охотницами. Особенно Кассандра! Как же это тебе удалось обойти ее ловушки? — Не знаю, — Майлз осторожно, боком, двигался в сторону выхода; главное — выйти из дома, а там он как-нибудь доберется до машины. Едва ли эта девчонка сможет быстро бегать в своем платье. — А Даниэла куда-то сбежала, бросила нас. И где она только пропадает целыми днями? Мама же волнуется! И нам приходится делать за нее всю работу! — девушка недовольно топнула ногой, взмахнула серпом, и лезвие со свистом рассекло воздух; Апшер, который был уже возле трупа зверя, пробормотал в ответ нечто нечленораздельное. Монстр был большим, просто так не перешагнуть, а мужчине очень не хотелось, чтобы полоумная блондинка заметила его побег. — Ты чуть не достался Даниэле — она должна была охотиться на этой улице, но моя младшая сестренка такая беспечная. Мама, если бы узнала, очень рассердилась бы, но я же не могу выдать ей Даниэлу! Иначе буду плохой сестрой. А Кассандра вообще… предательница! Но я обещала хранить ее секрет, — девушка вдруг замолчала, и Майлз застыл, стоя на одной ноге, брезгливо перекидывая вторую через тушу зверя. Комната наполнилась гулом и жужжанием, мухи замелькали перед журналистом, вынуждая его отпрянуть, и мужчина замахал руками, отгоняя насекомых. — Что за нахрен?! Откуда они?.. — непонимающе начал он и осекся, когда мухи слетелись друг к другу, сплетаясь в единый силуэт, и из темного роя навстречу Апшеру вышла блондинка; она улыбалась, но взгляд заметно похолодел, в нем больше не было прежней веселости, только обещание. Обещание того, что Майлзу не позволят уйти. Мужчина рванулся в сторону, пытаясь плечом отпихнуть блондинку в сторону, но она схватила его за шею и с неожиданной силой швырнула к стене. Апшер повалился на спину, зацепившись подошвой ботинка о торчащую половицу, и ударился затылком об пол; в глазах на несколько вздохов потемнело, от боли журналист оглох, а когда взгляд немного прояснился, он увидел склонившуюся над ним девушку. Ее волосы свисали ему на лицо, она была так близко, что он мог рассмотреть каждую черточку на ее татуировке, украшавшей гладкий, высокий девичий лоб. — Куда же ты, дорогой? — пропела блондинка, протягивая ладонь к груди Майлза; он пытался отбросить ее руку, оттолкнуть эту ненормальную, но девушка снова ударила его: на сей раз от увесистой пощечины голова журналиста мотнулась в сторону, в ушах зазвенело, и зачастивший пульс отдавался гулким эхом в голове. Во рту разлился железистый привкус, от которого защипало язык, и блондинка, поведя носом, как животное, хищно облизнулась. — Неужели ты думал, что я тебя отпущу? Нет, милый. Теперь ты — моя добыча, — наклонившись, она влажно провела языком по щеке гадливо дернувшегося Майлза и с легкостью перехватила его руки. — Не бойся, я буду очень нежной. Тебе понравится. Настолько, что ты решишь остаться со мной навсегда. — Да пошла ты!.. Психованная сука! — выплюнул Апшер, за что получил еще одну пощечину, уже по другой щеке, которую блондинка через мгновение пощекотала губами. — Какой же ты грубиян, — промурлыкала она и провела языком по уху журналиста, легко прикусила мочку и прихватила губами хрящ, посылая по коже Майлза раскаленную волну. — Придется мне заняться твоими манерами. — Тварь!.. Отпусти меня! — разъяренно выкрикнул Апшер; блять, только этого не хватало! Эта психованная сука всерьез решила, что они… что у них?.. Нахуй, нет, нет, ни за что, Майлз не позволит! Это же пиздец, изнасилование самое настоящее! Она больная! Совсем спятила, живя в этой дыре! — Меня будут искать! Слышишь?! За мной придут, и тогда ты!.. Вы!.. Вы все здесь!.. — надрывался журналист, пока блондинка, посмеиваясь, водила носом по его шее. — Как будто я кому-то тебя отдам, — в голове помутилось, голос девушки звучал звонко и чисто, заглушая все остальные звуки, — ты теперь мой, слышишь? Ты — мой. — Н-не-ет, — выдавил Майлз, еле ворочая распухшим, онемевшим языком; в нос забивался запах, тяжелый, мускусный, от которого сознание заволакивало дурманным туманом, однако Апшер сопротивлялся, пытался вернуть контроль над собственным рассудком, который слабел и таял с каждой секундой под искушающий девичий шепот. — Ты теперь принадлежишь мне, милый, — она гладила Майлза по лбу и щекам, ногтями проводила по шее, целовала уголки рта, и журналист ощущал горьковатый гнилостный привкус, — ты — мой. И ты меня безумно любишь, правда? Я покорила тебя с первого взгляда. — Я… — пробормотал журналист, почти сдавшийся, покорившийся, потерявшийся во времени, ощущениях и запахах. Блондинка что-то сделала с ним, заставляла Апшера быть таким безвольным, но он не мог найти в себе сил, чтобы оттолкнуть ее, потому что… разве можно? Она ведь такая… И Майлз ее любит. Любит ведь? Иначе зачем ей об этом говорить, если это не так? — Хороший мальчик, — захихикала девушка, гладя журналиста по груди; перекинув через него ногу, блондинка оседлала бедра Апшера и откинула волосы на спину, — будешь примерно себя вести, получишь награду. Ты же хочешь, чтобы я была довольна, правда? Тогда я тебя приласкаю. Вот так… Опустив ладонь ему на пах, девушка сжала пальцы, забирая в горсть член мужчины, и кровь, раздразненная, разгоряченная запахом, устремилась к низу живота. Член дернулся, твердея, Апшер мучительно застонал, хватая воздух пересохшим ртом; десна и губы, в тех местах, где целовала его блондинка, онемели как после укола лидокаина. — Какой ты прыткий, — насмешливо заметила девушка, тиская член Майлза сквозь джинсы, — пытаешься соблазнить приличную девушку? Негодяй, — она несильно хлопнула его ладонью по губам, и журналист потянулся вслед за ее рукой, пытаясь поцеловать пальцы. По телу расходились горячие волны удовольствия, такого острого, на грани болезненного, что Апшера впечатывало в пол, он чувствовал все настолько сильно, будто блондинка касалась его оголенных нервов. Тихо звякнула пряжка ремня, ладонь девушки забралась в штаны Майлза, который алчно подкинул бедра, умоляя о большем. Вороны, безумная старуха, мертвый волколак позабылись за шквалом прикосновений и жара девичьего тела. Апшер не заметил, как выронил камеру; настолько он был поглощен блондинкой, которая, не переставая скользить ладонью по его члену, опалила горячим дыханием шею. Майлз даже не испугался, когда ее клыки, слишком острые для человеческих, пропороли кожу у него на шее, лишь выгнулся, застонав, и положил ладони на бедра девушки. Действительно… Зачем ему уезжать, если она здесь? Апшер ведь ее любит! И приехал только ради нее. Как можно ее бросить?.. Майлз пьяно улыбнулся и покорно поцеловал острый красноватый сосок, когда блондинка, успевшая расшнуровать корсаж своего платья до живота, подалась к нему грудью. Запрокинув голову, она рассмеялась и поерзала на бедрах журналиста, вжимаясь промежностью в его пах. — Вот так, мой хороший, продолжай… Сделай мне приятное, — повелительно бросила блондинка, не заботясь о том, что в опустевшей деревне опасно шуметь, и что их можно услышать даже в самом дальнем уголке села. Слишком увлеченная новым знакомым, она не видела крупных черных ворон, облюбовавших забор соседнего дома, мертвого и покинутого, как и все в этом селении.