Моя любовь, я иду к тебе

Подобрав серые роскошные юбки по привычке, не ушедшей даже после смерти, Унграаль плывет над мертвой землей, за ней стелется шлейфом черный дым. Этот дым так же нереален, как и она сама — там, где проходят Орды Нежити, уже нечему гореть. Унграаль все время пытается его вдохнуть, но, конечно же, безуспешно; ей кажется — стоит лишь ощутить запах гари, и она вспомнит все. Точно такой же дым окутывает Наашин, неотступно скользящую рядом — черный призрак рядом с серым. Унграаль то и дело оборачивается в ту сторону, но все реже ее внимание привлекает дым, и все чаще — почти по-монашески строгая фигура Наашин. Баньши почти ничего не помнят о прежней жизни, даже имя Унграаль получила, добравшись до столицы. Но призраки помнят; что дар, а что — проклятие, не ответит и сама Мортис. Наашин смотрит из-под капюшона дорожного плаща. Взгляд у нее темный, острый, на прозрачном лице он кажется еще темнее. В этих глазах — вся ее суть, но смотреть в них отваживается мало кто даже среди мертвых. Ее взгляд пронзает Унграаль насквозь. * * * Наашин никак не покидает ее мыслей — наверное, оттого, что пути ее отряда и Унграаль все никак не расходятся, и та все еще идет рядом. Нечто знакомое мерещится в ней, может быть, даже родное — Унграаль ясно помнит из жизни лишь то, что любила и была любима, и с радостью нанизывает на эту нить каждую бусинку памяти. — Почему ты идешь со мной? Может, она чувствует то же самое? Кем они были друг другу при жизни? Смешался ли их прах на одном костре? Наашин поджимает губы: — Ты напоминаешь мне… кого-то. Это совсем немного. Но Унграаль достаточно и такой малости. * * * Пути нет конца, Унграаль давно потеряла счет времени. И поставленным жезлам — но она не устает их ставить, потому что Наашин смотрит с улыбкой, как по цветущей земле расплывается пятно смерти. — Моя любовь, я иду к тебе! — зовет Унграаль в пустоту. Вдруг откликнется тот — или та, — чьего лица и имени она никак не может вспомнить? — Что ты можешь знать о любви, глупая девчонка? — бестелесно шепчет Наашин. Унграаль почему-то не находит в себе сил возразить, только тянется к ее капюшону, чтоб взглянуть в лицо, в бездонные глаза, найти наконец то, что ищет. И Наашин ее не отталкивает. Бледные руки ложатся на расшитый корсаж, туда, где когда-то билось сердце. Живого тепла в теле не осталось ни капли, но и холода они не чувствуют. * * * Они сидят под только что поставленным у источника маны Смерти жезлом, словно в доме у очага, когда снаружи воет метель. — Поговори со мной, — просит Унграаль, положив голову на колени Наашин. Ей трудно выносить молчание — и одиночество тоже. Никто не может дотронуться до призрака, кроме другого призрака, и от простого касания, первого на ее памяти, Унграаль хочется разрыдаться. Наашин пропускает серебристые пряди сквозь пальцы и, помедлив, с трудом начинает: — Когда-то, давным-давно… я еще была живой — наивной девчонкой вроде тебя. Не такой красивой, но у меня был муж, Отон, и мне думалось, что наше счастье вечно. «Красивое имя», — хочется ответить Унграаль, но она молчит. — Однажды я отправилась навестить родителей в соседний городишко — на прощание Отон целовал меня и умолял возвратиться скорее. Я вернулась рано, раньше, чем он ждал, на рассвете, и вошла в дом, чтоб разбудить его… он лежал в нашей постели с какой-то девкой. Что-то настойчиво скребется в память Унграаль, и она слушает, затаив дыхание. — Наверное, тогда я и умерла по-настоящему — застыла столбом, не завопила, не ударила. А потом просто тихо вышла во двор и пожелала им смерти… говорят, моя бабка была ведьмой, не знаю, правда ли… но тогда наш дом вспыхнул от одного моего взгляда. Унграаль приподнимается на локте и смотрит на нее, широко распахнув глаза. Наашин продолжает, ее голос крепнет, будто черпает силу в этом молчаливом потрясении: — Я стояла и смотрела, как разгорается пламя, слушала их крики, пока чуть не оглохла. А потом бросилась в огонь сама. В ноздри Унграаль резко пробивается едкая гарь. Нелюбимый, но богатый муж, с которым ее обвенчали родители; красавец Отон, единственная утеха. «Подлей мужу сонного зелья в вино и приходи ко мне, сердце мое, жены дома не будет…» Прелюбодеев карает Небесный Отец, но иногда людская месть оказывается быстрее. И почему только Унграаль так боялась божественного гнева? Нестерпимый жар, разбудивший обоих любовников. Огненная ловушка, в которую превратились прикрывшие их с Отоном грех стены. Удушливый дым, забивающий раздираемое истошным криком горло. Спасения нет и не будет. — Мортис прибрала меня, — глухо бормочет Наашин. — Она тоже знает, как это — любить… знает, каково это, когда предают. Среди давно остывших углей — люди не отважились их разгрести, пожарище так и осталось бельмом на глазу захолустного городка, — поднимается пепельно-серая фигура. Она одна, она не помнит ничего, только слабый, но властный шелест в голове зовет, манит, обещает избавить от пустоты. И она плывет на этот зов, потому что идти больше некуда. Над серыми пустошами разносится отчаянный вопль баньши: — Да, да!.. Я помню…