Безымянный портрет

Лилит жила в своих необузданных мыслях, изводя Тотспел на негативные эмоции. Она казалась чем-то невесомым, нереальным; будто сошедшая с выдуманных сказок, ожившая злодейка продолжала отравлять город своей ложью и хитростью. Тотспел чернел под омутом ее разноцветных глаз; ей казалось это чем-то забавным и детским, она усмехалась до появления родных ямок на щеках. Только за стенами особняка, плотными и тихими, она превращалась в ту Лилит, которую помнил Лиам. Гибискус под ее босыми ногами изнывал от удовольствия, полевые ромашки и посаженные кем-то орхидеи качались в такт слабому ветру. Лилит бегала по полю, не страшась изранить ноги раскиданными камнями. Она нежилась в лучах солнца, перебрасывая росу в разные стороны. Приподнимала платье, чтобы не извалять его в грязи, и тихо усмехалась, наблюдая за стоящим неподалеку Лиамом. Он смотрел на нее, завороженный сверхъестественной красотой движений; Лилит была прекрасна в незатейливом танце. Она крутилась в такт мужским хлопкам, воссоздающим ритм из детской мелодии про долину заблуждений. — Лиам, долго собираешься там стоять? — крикнула она, подбегая поближе к своему лучшему другу. Мужчина выпрямился в одночасье, как-то смущенно отворачиваясь. Она прикасалась к нему, как ювелиры не прикасались к драгоценному бриллианту, — Присоединяйся. Ее голос будоражил мужское естество. Плавные движения Лилит заставляли Лиама сглатывать от смущения. Она прикоснулась к его аккуратным ладоням и сплела пальцы в крепкий замок. Лилит была аккуратна и изящна во всем; она перестала бояться этого города и желаний смерти. Она привлекает его к себе, увлекая в детский танец. И Лиам поддается. Он никогда не противится воле его милой Лилит. На ней было миллион различных масок. Их было так много, что часть из них вросла в ее нутро, заменяя истинную сущность. Лилит позабыла себя, а Лиам винил во всем этом не общество. Он винил себя. Для него Лилит была маленькой девочкой, старающейся сбежать от жестокой реальности. На ее хрупкие плечи взвалилось огромное количество проблем; детский разум был не в состоянии справиться с осуждением. Дедушка не поддерживал ее, Жозефина травила Лилит безосновательными оскорблениями; Лиам был единственным желающим поддержать бедную девушку. Но не смог. Как может помочь тот, кто сам страдает? Лилит росла аристократичной особой, не позабывшей свои корни. Она менялась на его глазах, но все равно старалась оставить образ той доверчивой девчушки. Лилит верила Лиаму. Казалось, она дорожила им так же сильно, как и он ею. Тотспел чернел, а Лилит, казалось, все это играло только на руку. Когда она проходила по городу, каждый имел наглости низвергнуть на нее тонну оскорблений, либо спрятаться куда подальше. Для людей она была дьяволицей, способной уничтожить их жизнь за одно мгновение. Один ее хитрый взгляд заставлял взрослого мужчину заплакать. Она познала суть этого мира намного раньше, чем все остальные. — Лиам, не доверяй никому в этом городе, — шептала она, играясь с чувствами Солсбери. Хоть мужчина и был старше, она воспринимала его маленьким ребенком, неспособным даже самостоятельно ходить. И он знал, почему так происходит. Его длинные пальцы пробегали по женской талии с наглостью, цепляли веревки от корсета, а она лишь тихо хихикала, не воспринимая его всерьез, — Ты снова выглядишь болезненно. Все хорошо? — У меня жар, — шепчет Лиам, наслаждаясь ароматом гибискуса, которым пропиталось не только ее платье, но и кожа. Ее пальцы исследовали каждый сантиметр мужской кожи пока не достигли лба. Она знала, что Лиам лукавит, флиртуя с ней любительским способом. — Лиам, ты слишком прекрасен для этого грешного города, — мурчала она, послушно наслаждаясь его прикосновениями, — Запомни, что Тотспел не заслуживает тебя. Только ты можешь покинуть это место, только у тебя есть надежда сбежать из этого сумасшествия, пока оно... Ты ведь помнишь проклятье? Казалось, после ее слов Лиам насильно проглотил ветви шиповника, изранив собственную десну. Она дорожила им, она любила его — Лиам знал. Однако Лилит так и не смогла признаться в своих чувствах, потому что ненавидела себя, не хотела привязываться. Жозефина сломала ее на огромное количество осколков, не позволяя Лиаму собрать ее воедино. И однажды Лиам заболел. Проклятье рода, передаваемое по наследству, захватило и его. Он не успел вовремя сбежать с этого места, огромная язва опустошила его тело, приковав к постели. Его кожа стала покрываться волдырями, лишая ее живого блеска. Жозефина горбилась над его постелью, моля Великого о прощении, милосердии для этого чистого дитя. Весь особняк знал, что когда-нибудь болезнь настигнет и Лиама. Ведь его мать и дядя предпочли сгореть заживо, не поддаваться этому чертовому проклятью. Лиам умирал. Он похудел до состояния скелета, почти все тело покрылось огромными дырами, а кровь вытекала на некогда белоснежную постель. Но он знал: Лилит все равно считала его великим творением, прекрасным необузданным зверем, пострадавшим от человеческой глупости. Лилит не хотела отпускать Лиама сильнее всех. Именно она придумала этот отвратительный план. — Пусть страдают другие, — сказала она перед тем, как покинуть это место. Лиам взвыл от горькой несправедливости, узнав от Жозефины, что Лилит покинула их. Его голубые глаза утеряли живительный блеск, больше не были устремлены к обеспокоенному личику девы. Он знал, что она вернется; его любимая Лилит ни за что бы не отвернулась. Жозефина пыталась его отговорить, всучить ложную информацию о том, что она не вернется. Но Лиам верил своей Лилит. И она вернулась. Под руку она тащила маленькую девочку, чья улыбка сияла ярче утреннего солнца. Ухмылка на лице Лилит была такой же ясной и искренней. — Жозефина, ты же лекарь? — неосторожно выбросила Лилит, завлекая девочку в одну из тихих комнат. Жозефина кивнула. — Тогда возьми с язв Лиама мазок и прихвати несколько ядовитых трав. И закрой дверь с внутренней стороны, как зайдешь. Жозефина впервые не задавала лишних вопросов и послушно выполнила то, о чем просила ее Лилит. Плотные стены особняка впервые сыграли на руку. Обрывки истощенных криков доносились до Лиама искаженными, нечеловеческими. Позже он сменялся тихим плачем, перерастающим в животный рев. Лилит впервые испугалась себя. Она вводила в ребенка уйму отвратительных веществ, заставляя ту извиваться от боли. Приказывала Жозефине крошить детские кости в порошок, лишь бы добиться нужного эффекта. Силком прижимала детское тело к постели, запрещая двигаться и позволяя Жозефине совершить должную процессию. Перчатки спасали ее от зараженной крови, но сердце отравлялось даже сквозь плотный халат. Девочка была первым подопытным. Лилит навсегда запомнила ее тихий плач и пронзительный вой, поднимающий ее с постели в три часа ночи. Лилит оказалась той, кто предложил сделать из особняка гостиницу для заблудших. Всю вину она перехватила на себя, утаскивая подопытных в ту одинокую комнату. Позже залитая кровью комната оказалась непригодной для испытаний — постояльцы жаловались на шум и сбегали с особняка, пока еще были целы. Жозефина успокаивала себя, молясь Великому перед сном. Она старалась избавить себя от вины за смерть невинных горожан. Если ненависть Лилит была обоснованной, Жозефине эти люди не сделали ничего плохого. На удивление, план Лилит сработал. Вскоре Лиам смог разговаривать, его язвы исчезли бесследно, словно их никогда и не было. Жозефина смогла создать яд, поражающий горожан за считанные минуты и часы, а также сотворила противоядие, которое помогало всем, кроме Лиама. — Но так нельзя, — всполошился Лиам, отговаривая Жозефину и Лилит, — Вы убиваете... Вы всех их убиваете. Жозефина трусливо сбежала, оставив Лилит одну. Ее некогда смуглая кожа, казалось, стала белее его собственной. Она была истощенной и запуганной, будто противилась того, что вытворяла. Сквозь тонкую кожу просочилось сплетение вен и артерий. Лилит больше не была той милой девчушкой, запавшей Лиаму в душу. Она изменилась. Вместе с ней изменился и город. Он стал темнее ночи, страшнее Смерти и пугливее крольчонка. Люди беспокоились только за свое благополучие, а Лилит, рыскающая в поисках новой жертвы, стала самым страшным кошмаром. — Лиам. Она говорила это тихо и мягко, стараясь вернуть свой милый образ. Лиам верил ей. Она дергала за поводок, и он послушно садился перед ней на колени. Это все еще его любимая Лилит, убивающая других только ради него одного. Сначала Лиаму было совестно и противно, но когда до него снизошло осознание, он возненавидел себя же: ему нравились убийства. Нравилось, что милая Лилит готова на такое только ради него. — Я слушаю, — шепчет он, прижимаясь к ее холодному телу. Его Лилит больше не дрожала, не казалась запуганной овечкой в пасти волка. Она свыклась с участью этого особняка, самостоятельно придумав для него свои правила. — Ты что-нибудь слышишь? Прямо сейчас. — Только твой голос. — А плач? Он отрицательно покачал головой. Лилит лишь хмыкнула, в своей излюбленной манере вплетая в его волосы собственные пальцы. Она любила играть с этими мягкими белоснежными прядями, поэтому Лиам отращивал свои волосы: ради нее одной. — Значит, меня одну мучает совесть. Или я просто схожу с ума. Лиаму было тяжело смотреть на то, как увядает его любимая Лилит. Она становилась слишком тощей и запуганной, чтобы снова танцевать с ним на поле и ездить верхом на лошадях. Именно она показала ему яркое солнце и наполненный красками мир. Теперь у нее свой мир, который она разрисовывает кровью. — Тебе совестно? — вдруг выбрасывает Лиам, заставляя ее удовлетворенно кивнуть. Лиам предложил феноменальную идею выплескивания ее сожалений. Именно он предложил ей изобразить всех постояльцев на картине, чтобы хоть как-то запечатлеть их существование. Лилит поддержала его идею, озвучив ее Жозефине. Лиам впервые за долгие годы взялся за уголь и блокнот. Лилит села перед ним, как прототип: первая попытка воссоздать хоть кого-либо. И Лиам, воодушевленный красотой его Лилит, вдруг осознал: ему страшно рисовать людей, которые вскоре погибнут от его недуга. Нет, ему бесспорно нравилось рисовать Лилит, но все его портреты становились нечеткими и размытыми, отправляясь в урну: он не мог заставить себя хоть что-то нарисовать. Ему было страшно и стыдно. Вместо прекрасного лица Лилит он рисовал выпотрошенные тела и ее окровавленную одежду. Рисование, которое он когда-то любил, превратилось в сплошную муку. И ему было горько смотреть на уродства, которые он воссоздавал. — Ничего, — промолвила его любимая Лилит и снова скрылась.

***

Тогда и появился Берт. Истощенный и запуганный, он шел на поводу у Лилит, будто ища в ней тот путь спасения. Лиам помнил Берта: они учились с ним в одном художественном колледже очень давно. — Я нашла человека, который нарисует нам портреты, — воодушевленно промолвила та, приобняв мужчину за плечи, — Он ничего не расскажет, ведь я тоже знаю один его маленький секрет. Жозефина ненавидела идеи Лилит, но они всегда были до безумия гениальными и действенными. Лиаму от этого стало как-то не по себе. Может, все дело было в том, что Лилит проводила слишком много времени с новым жильцом этого особняка. Берт обосновался очень быстро и вскоре, спустя пару дней, продемонстрировал свой первый портрет неизвестной фигуры в плаще с капюшоном. — Кто это? — озадаченно промолвила Жозефина. — Это Лилит, — гордо ответил Берт, — Именно в этом капюшоне она завлекла меня в авантюру. Лилит спасла меня. Пусть первый портрет будет ее. Берт полюбил Лилит с первого неаккуратного касания. Она была свежим глотком воздуха в этом загнивающем городе и оказалась причиной тех самых язв. Она была музой для заблудшего художника, задушившего собственную дочь. Лилит поддавалась закону "все или ничего": в какой-то момент она была слишком хладнокровной, в какой-то — реагировала чересчур эмоционально. Однажды она с восхищением описала его работу, но позже лишь тихо хмыкала и отворачивалась. Она восхваляла искусство и никак на него не реагировала. Притягивала Берта к себе и отталкивала, как чужака. Ему нравились ее игры, но иногда Лилит обижала мужское нутро. Она привязывала художника к себе лишь для собственной выгоды, — Берт это знал. Однако даже такая перспектива ничуть его не расстраивала. Кусать ее мягкие губы, заниматься с ней сексом на портретах уже мертвых людей — вот пик удовольствия. Лилит была тем самым запретным плодом, полностью созревшим для людских грехов. И художник стал тем, кто надкусил ее первым. Лилит наслаивала его психологические травмы друг на друга, заставляя забывать об увиденном и произошедшем. Она ломала его, водила за нос, управляла, как тряпичной куклой. Берт поддавался, искушено кусая губы. Берт любил участвовать в ее играх, не позволяя так просто побеждать. Вскоре Берт позабыл даже собственную дочь. — Неужели сердце художника никогда не растопить? — вдруг пробормотала женщина с паба, ненавязчиво касаясь плеча Берта. — К сожалению, я не созрел для дамских ласк, — игриво отвечал Берт, наблюдая за расслабленной Лилит, — Мне нужно многому научиться. — Не думаю, что Вы настолько неумелы, — подмигнула женщина, поставив поднос на стол. — Ох, Вы преувеличиваете... Берту помешала договорить Лилит, чьи губы растянулись в наглой усмешке. — Давайте начистоту, — дерзко ответила Лилит, встав с места, — таким аристократичным художникам не хочется трахаться в столь грязных местах. С такими старухами. Он слушался ее беспрекословно, старался изводить на ревность, но так и не смог. Лилит была слишком неуловимой, чересчур прекрасной и утонченной, что за ней невозможно угнаться. — Я люблю тебя, Лилит, — шептал он, прерывая девичьи стоны. Она царапала его белоснежную кожу, кусала собственные губы до крови. — Спасибо, — бегло отвечала она. И Берту этого хватало. Иногда ему казалось, что Лилит действительно заботится о нем: из-за появившихся головных болей у художника она пересилила себя и посетила ту "грязную шлюху, переспавшую с наглым стариканом". Берт нуждался в присутствии Лилит, как в кислороде, и был не очень доволен тем, когда она задерживалась у Лиама или Мэри. Лиам кусал локти от зависти и обиды. Лилит говорила ему слова о любви, шептала нежности на ухо. Но никогда не позволяла себя поцеловать. Они оба оказались запертыми в клетке. И во всем виновата Лилит. — Лилит, у меня есть одна просьба, — вдруг решился Берт, — не попозируешь ли для еще одного портрета? Я хочу запечатлеть твою красоту. Только для себя. Лилит согласилась. Она присела на край роскошного дивана в своем самом красивом платье, обшитым золотыми нитями. Берт смотрел на ее изящную талию, как на произведение искусства; на искусанные губы, как на Священный Грааль. — Сними одежду, — почти шепчет он. — Так вот какой портрет тебе нужен на память, — усмехнулась Лилит и послушно скинула с себя все одеяние. Процесс рисования картины занял несколько недель, ибо художнику извечно мешал строптивый и юный нрав Лилит, склоняющий Берта на развратные вещи. Он любил целовать ее губы, вдыхать аромат гибискуса и шептать слова любви на ухо. Но она его не слышала. Просто не хотела слушать. Когда портрет был завершен, Лилит покинула его мастерскую совершенно без одежды. — Оставь эти платья себе на память, — протянула она, изводя художника на шквал неясных эмоций, — Мне все равно они уже наскучили. — Надень мою рубашку, — взмолил Берт, но Лилит его уже не слушала. — Мне и так будет хорошо. И она исчезла, так больше у него и не появившись. До Берта доносились лишь слухи о том, что Лилит пыталась покончить с собой. Грязные рассказы об этом гнусном особняке. И Лилит всхлипывала, обнимая Лиама в последний раз. — Портреты не помогли, — прошептала она, прижимаясь к нему, как к спасению, — Я больше так не могу. — Все будет хорошо, — повторял он, будто пытаясь внушить это и себе. Но кровоточащие порезы на запястьях Лилит не внушали ни капли уверенности. Лилит тоже сломалась. Даже не участвуя больше в экспериментах, она все равно не смирилась с призрачными тенями и голосами у нее в голове. — Ты пойдешь на завтрашнюю службу? — вдруг спросила Лилит. — Да, — ответил мужчина. Там все и закончилось. Больше его милой Лилит не было. На ее месте появилась самозванка, говорящая ее голосом и использующая ее привычки. Лилит словно переродилась: стала той самой глупой девочкой, заявившейся у Лиама на пороге. Однако, это все равно не Лилит. С ней играл город, ее изводила на эмоции Жозефина. Лиам до самого конца надеялся, что это очередной розыгрыш его любимой Лилит. Но привычка играться с его волосами исчезла вместе со всеми воспоминаниями самозванки. Лилит верила ему беспрекословно, отдавая все свои силы на выздоровление мужчины. А эта даже верить ему не хотела. И Берт, оскорбленный до глубины души, тоже вскоре понял, что это не его Лилит. — Вы — убийцы! — прошипела самозванка, указывая на Лиама и оскорбляя его до глубины души. Он жаждал возвращения Лилит, ведь она никогда бы не назвала его убийцей. Потому что тем самым убийцей была она сама. Его милая Лилит.