Весна

Март — Юрочка. Витя — сука форменная, ебучий Люцифер за личиной прелестного ангела с генетической мутацией, долбил в дверь Юриной крошечной однушки. Пётя шипел, забившись под кровать. Телефон валялся под ногами, раз в пару минут вспыхивая экраном, рядом с ним осколки стакана и мокрое пятно от колы на пушистом ковре — оно уже не блестело, не расползалось и начало высыхать, но Юра буравил его взглядом. В надежде на? Что? Так легче будет, что это кошмар, бред, издёвка разума? Экран пестрел пропущенными. Яков, Витя, Юри, Гоша, Отабек, Мила, Лилия, Пхичит, Юко, Джакометти, Жан-Жак, оба Криспино. Попеременно. Позвонит — поднимется в списке. Откуда у всех этих людей его номер? И почему они все, живущие в разных часовых поясах, ему хотели выебать мозг в десять сорок шесть по Москве. Витя наконец-то заткнулся. В комнате было холодно до дрожи — у Юры не было сил сделать шаг в сторону. Он так и стоял, будто оловянный солдатик, уже не чувствуя затёкших ног, не чувствуя вообще ничего. В двадцать один двадцать семь Юре позвонили и холодным равнодушным голосом сказали, что Николай Плисецкий скончался три дня назад. Тело нашли не сразу. В двадцать один тридцать один впервые попытался позвонить Яков. В двадцать один тридцать три — Виктор. Через пятьдесят с хреном минут этот идиот начал трахать его этим блядским стуком с визгами. — Юри! Замок щёлкнул. Арендодательница жила на соседней улице и у неё, разумеется, была копия ключей. Юра оторвался от увлекательного пятна на полу — Виктор подбежал к нему, не разуваясь, на опрометчиво открытой шее пестрели засосы. Котлета мялся в коридоре. Юра не понял, как оказался прижат к крепкой Витиной груди, от мягкой ткани его джемпера сладковато пахло нейтральным одеколоном и потом. Грязненькое сочетание. Какого хрена они припёрлись? Он бил Виктора кулаками, снова и снова, пока подлетевший сзади Юри не схватил за предплечья до отрезвляющей боли. — Только, блядь, твоего приторного ебала и Свиньи мне для полного счастья не хватает! Слёзы текли по щекам сами. Юра их не чувствовал, но они разбивались о ладони тепловатыми крупными каплями. От чужого уюта воротило. Они выполнят свой долг заботливых коллег-друзей-соперников и поедут назад, в свою уютную двушку в центре, а Юре ещё оставаться. С осознанием собственной никчёмности и абсолютной ненужности. Одиночество такое едкое, что желание выть в голос — самое адекватное из роившихся в голове. Невыносимо было показывать им свою слабость. Он должен быть сильным, чтобы заслужить уважение, должен содержать данное дедушке обещание — не реветь. Сдохнуть пока не хотелось, а вот прозаично исчезнуть бесследно, чтобы ни следа в истории не осталось — вполне. Единственную ценную медаль затолкать в жопу Виктору. — Тихо, мой маленький, тихо. Мы купили билеты в Москву, слышишь, скоро полетим. Мы тебя не бросим. Он попытался сделать шаг. В глазах потемнело противной рябью с кассет из кладовки деда. Послышался, как сквозь дымку, хруст стекла, но под ступнёй оказалась гладкая кожа туфель Виктора. Юру обхватили с двух стороны сильные руки. Он честно пытался отбиваться, старался расквасить Виктору нос, Юри синяк под рёбра поставить, но быстро стух — сил осталось на одни лишь задушенные рыдания. Холодные ладони гладили по волосам. Тёплое дыхание с запахом доисторической барбариски щекотало щёку — Юри эти леденцы в последнее время жрал за целую роту. Его тело без всякого на то разрешения перенесли в сторону, подальше от стекла. На стене тикали громогласно часы с кукушкой, подаренные дедом — та ещё безвкусица, Пётя заткнулся. Юри так и остался крепко обнимать со спины. Виктор попятился, долбанулся башней о часы, встал на колени и вытащил из-под кровати маленькую спортивную сумку. Через сто восемьдесят девять мерных тиков Виктор закончил метаться по квартире, как раненый зверь, запихав в неё беспорядочно Юрины шмотки — сам же потом будет ругаться, что всё надо гладить. — Мне Пётю не с кем оставить, а один он не сможет. — Не переживай, Юрий, мы позвонили Гоше. В руки Юри Виктор пихнул свитшот с тигром. Тот его вывернул, встряхнул и медленно, словно на ребёнка с хрупкими костями, одел на Юру. Бутылку воды Виктор влил в него почти что силой и, отбросив её в сторону расчленённого стакана, поднял вяло брыкающегося Юру на руки. Входная дверь захлопывалась. Идеально белый Мерседес встретил уютной теплотой и объятиями Юри на заднем сидении. Ни музыки, ни новостей. А может Юра ничего не слышал — в ушах звенело как-то подозрительно странно. Руль впитывал в себя весь гнев хозяина, и будь на его месте Юра — к парковке у аэропорта на теле не осталось бы живого места. Он не против. Ожидание от страха тянулось бесконечно. Виктор пил третью чашку американо из автомата, запивая им таблетки почти чистого кофеина — Юра не был уверен, что такой коктейль совместим со здоровым сердцем. Юри молчал. Фельцман визжал на Витю через динамик. Они кричали поочерёдно. — Какое признание дееспособным, Яков? Ты его глаза видел? Он в окно бросится, если его оставить одного, в них совсем ничего нет, они пустые. Да, Яков, блядь, я оформлю над ним опекунство. Они не настолько смелые, чтобы мне отказать. Да хоть овец, их это ебать не должно. Мат из уст Виктора — полумифическое явление. И именно оно давало понять, что это вовсе не полный потаённых страхов сон, а суровая реальность. В снах Юры он всегда был классической версией себя — лицемером с маской идиота. — Но сначала мы полетим в Москву и дадим Юре попрощаться. Заткнись, Яков. Виктор замолк и потёр переносицу, от чего на ней остался розоватый след. В холодном белом свете ламп отлично было видно мешки под его глазами — настолько яркие и большие, что он, очевидно, тащил в них всё своё золото вместе с кубками и бонусной порцией кацудона. — Да, прости. Я знаю, что ты тоже волнуешься. Это похороны, Яков, они хорошо могут пройти только если человек был конченым мудлом. Дед Юры, к счастью, не был. Это «Был» невыносимой болью ударило по вискам и затылку. Раньше был. А теперь нет — умер в одиночестве в затхлой двушке, не дождавшись благодарности любимого внука. Юра с переломом так не выл. Юри приобнял его за плечи и потащил к самолёту. Без лишних слов сопливой и едкой жалости. Регистрация, приторная лыба стюардессы и неглубокие кресла эконом-класса — спина болела заранее. Пальцы Юри приятно щекотали кожу запястья. — Когда умер Вик-чан, я думал, что с радостью разбился бы об лёд на Гран-при. Юра повернулся к нему. Кацудон весь вечер почти не говорил — в первый за последние несколько часов ему и впрямь стало интересно. — Он был собакой. Сосудом для всех моих эмоций, порождённых Виктором, но собакой. И я не могу представить, что ты чувствуешь сейчас, потеряв человека, которого любил безусловно — свою опору, семью, поддержку, но я хочу помочь тебе. И Виктор тоже. Не отталкивай нас, пожалуйста, не делай себе ещё хуже. Никифоров, сука, как будто всё слышал — хрюкнул после фразы Кацудона, хотя и дрых мёртвым сном, исполняя долг любого приличного спортсмена с двенадцатью часами тренировок в сутки. Юра мог бы злиться на него за это. Но не имел на это никакого морально права. Он помнил вид Москвы при посадке, помнил пустую квартиру, помнил Витины пляски с ритуальными агентствами — смутно, туманными пятнами. Такими, что полусон или полуявь — не различить. Похороны же стояли перед глазами настолько чётко, будто всю жизнь Юра ходил в очках с диоптриями на минус четыре, а перед гробом с дедушкиным телом их насильно сняли. И Юра смотрел. Похороны — это старый дедов костюм со службы. Похороны — это жёлтое лицо, идеально ровное, без единой возрастной морщинки и с бородой, казавшейся накладной, и оно на деда не похоже. Юре велели подойти и поцеловать это в лоб. Виктор и Юри выпустили его ладони. Раз, два, три, отдышаться, четыре. Он убежал, спрятался за их спины и замотал головой — ох, какая у него была истерика! Занимательная и мерзкая, в лучших традициях артхауса девяностых. Сценарий был написан лично его собственным отвращением и чужими сожалениями. Ему больше не было больно — одно только омерзение. Пустое. Вот он был и вот его не стало. Кусок гниющей плоти в гробу не был дедушкой ни разумом, ни телом — это просто что-то, не более. Спасибо, что глаза принято закрывать. Юру трясло. Он вцепился в шею Виктора и вытирал о его белый пиджак мокрое лицо. Стыдно, стыдно, стыдно. Потому что должно быть больно, а не мерзко. Ему казалось, что после такого позорного неуважения к дедушке от него сразу все отвернуться, станут презирать. Но Витя своими ледяными граблями сжимал его крепко-крепко, заставляя выплакать до дна все горькие слёзы жалости к самому себе. — Почему ты в белом? — А почему я должен быть в чёрном? Белый цвет чист. И нет в нём этой отвратительной вульгарной показушности. Смотрите, люди, как мы скорбим: с лентой чёрной везде ходим, в нос вам тычем. Скорбь! Юра готовился ему втащить, чтобы подпортить красивое личико и прекратить этот цирк. Но Юри из ванной вышел тоже в белом. — Прости, Юрий. — Последний звук давался ему с огромным трудом. — Я уважаю ваши традиции, но ты сказал, что твой дедушка не был верующим, а цвета траура всегда связаны с религией. В Японии это белый. Апрель — Юрочка. Юра огляделся. Среди покосившихся надгробных плит, на небольшом клочке земли, стоял он. Золотистая ограда сверкала в лучах утреннего солнца так ярко, словно и впрямь из золота сделана, а не выкрашена вонючей краской — слепила, отвлекала, назойливо маячила бликами на периферии. — Иди сюда, Юрочка. Медленным, дёрганым движением он раскрыл руки. Его лицо, напоминающее дешёвую восковую фигуру и детскую куклу одновременно, растянулось в подобии улыбки, обнажая ряды подгнивших зубов. Ноги слушались неохотно. Юра пятился назад — он делал два размашистых шага вперёд. Оскал не сходил с его лица. Тело прошибло холодным липким потом. Юра упал на мокрую жирную землю, пальцами схватился за упругую траву, выдирал её клоками. Вместо криков из горла рвались хрипы. Он подобрался совсем близко, впервые за всё время, его руки с облезшей кожей и поломанными ногтями тянулись к Юриному лицу. — Юра! Вместо трупной вони и прикосновения склизкого гнилья — мягкий Юри, мигом прижавший его к себе. Дыхание спёрло сразу же после пробуждения, ни секунды не дав хотя бы на сознание себя в пространстве с происходящим вокруг. Погано — не то слово. — Сегодня хуже, чем обычно. Тебя не успокоили поглаживания, шёпот и мурчание Пёти. — Иди нахер, Юри. Слёзы текли, и это был факт, к которому Юра привык: хочет он или нет, его нервная система и знать не желала, у неё свои пояски с бубном где-то в подсознании. На кухне кипела деятельность. — У тебя ничего не горит? — Нет. Ой. Прости. Юри, споткнувшись, слинял на кухню. В голове зрела идея для кандидатской: «Передача забывчивости половым путём». На стене долбилась кукушка. До дрожи. Юра, выйдя из комнаты, признал своё поражение: двадцать один к пяти в пользу ночных кошмаров. Реставрированное кресло на кухне заслуживало всех прав, и Юра вперился в окно, слушая шипение яиц на сковороде. В Питере серо — вечный траур в смеси двух цветов. Съёмную квартиру с безвкусно-пёстрыми обоями и скрипучей полуторкой пришлось оставить: все боялись доверить Юру самому себе. Хозяйка прямым текстом сказала: ей труп подростка в квартире не нужен. У Юры не получилось убедить их, что с ним всё нормально. Потому что ничего, блядь, не было нормально. Помимо прочих радостей этой пиздатой жизни — высунувшая голову из жопы влюблённость в двух мужиков одновременно. Витькин скандинавский made in ikea минимализм в совковом доме был отдан на растерзание акулам риэлторского бизнеса. У него, знаете ли, проснулось нестерпимое хотение романтики настоящего Питера: посиделок на огромной кухне с перепиленной Москва-80 под копеечный портвишок, и чтобы потолки под три метра, кирпичные кладки бесполезных каминов и окна трухлявые в пол. Романтично — что пиздец, горло себе хотелось пластинкой ебучих Наутилусов вскрыть. Белобрысая макушка выплыла из тени густых кустов жасмина и скрылась за такими же на противоположной стороне — Виктор выгуливал свой Породистый Комок Блох, бегая кругами по аллее рядом с домом. Десять минут на круг. Этот — четвёртый. — Тебе кофе или чай? Юри бесшумно подкрался сзади — Барановская за четыре месяца и не такому научит, а она его за десятерых гоняла. Больно нравилась ей уже развитая хрупкость без гормональных лотерей. — Кофе. — Со сливками и тем «отвратительно химозным» мятным сиропом? — Ты ангел, Кацудон. Не представляю, чем Никифоров тебя заслужил. Юра откинулся назад, щекой притеревшись к нежному предплечью — неправильно светлая для азиата кожа приятно пахла молочным мылом из Франции. — Не только Витенька. Я о вас обоих забочусь. В фарфоровую чашечку, оставшуюся от прошлых хозяев, Юри налил горячее терпкое кофе, размешал в нём пахучий сироп и добавил почти не жирные сливки. И всё это с тремя ложками сахара. Яков упал бы в обморок. — Волосы совсем спутались. Сейчас. Все Юрины расчёски, резинки и заколки покоились в специальной шкатулке — Юри шмыгнул за ней в ванную и сразу же вернулся. Собрал его волосы у затылка, потянул несильно на себя — приятно до дрожи в коленках — и жёсткой щёткой осторожно стал расчёсывать: распутал кончики, мягко прочесал на затылке и на макушке. Тонким гребешком он разделил беспорядочную копну по пробору и взялся плести две косы. Мягко настолько, что позавидовали бы лучшие парикмахеры — так Витя говорил, и его опыту у Юры не было оснований не верить. Ни единой капли кофе не пролилось. — Тебе идёт. Поцелуй в макушку — приятный бонус. Невинный. Всего лишь способ показать, что всё это не в тягость. Юра посмотрел на себя в зеркале: вытянувшийся, с непропорционально длинными ногами и окрепшими плечам, черты лица стали острее. Две детские косички выглядели смешно. Тело начало меняться, сбивая нахер все привычные настройки до состояния заводских, в конце промозглой зимы. С головой окунуться в тренировки, прячась от проблем, не получалось — бесконечные падения даже из блядских вращений подарили Юре неслыханный дар. Чувство собственной беспомощности. Придрочишься к двойным, перейдёшь на тройные — поздравляю, плюс сантиметр и лишний килограмм, давай с начала. Сияющий бодростью Виктор ввалился в парадную, толкаясь с Маккачином. — Юрочка! Доброе утро. Видавший и лучшие дни костюм олимпийской сборной был испачкан ровно на половину — следы собачьих лап пестрели на каждом клочке ткани штанов. Маккачин послушно сидел на привязи. Пётя обнюхал его — а вдруг подменили и пытались чужака подсунуть — и лапой ударил по подставленному носу. Юра свалил от этой идиллии на кухню. Кацудон ходил туда-сюда по коридору, выбирая вещи для камуфляжа отсутствующего Витиного стыда, который после душа сиять будет во все стороны, ругался на Маккачина за промокший диван и испорченную Пётину игрушку. Бесяче идеальные бутеры с авокадо и красной рыбой жевались крайне лениво — Виктор успел и побриться, и надухариться. А он ведь как баба типичная, у него под это полчаса минимум отведено. К Юре он присоединился уже безупречным и полуголыми. Мокрые волосы липли к покрасневшим после бритья щекам, в ямках над резко очерченными ключицами собрались в небольшие лужицы капельки. Одеколоном пахло на весь Питер. Виктор использовал его после бритья вместо лосьона: расточительно, но его ручные тараканы чхать на это хотели. Юра как-то лизнул его щёку, чтобы подъебнуть. Горечь не перебила даже кола. Витя подцепил остатки омлета вилкой, ёбнул это на несчастный бутерброд-который-сэндвич и был, кажется, предельно доволен результатом. Вроде русский, а пищевые извращения исконно японские. Юри, судя по тихому шипению, боролся с очередной кровавой мозолью на ступне и всё ещё прогонял Маккачина от дивана. — Может, поможем? — Ты же знаешь, Юри не любит, когда утром к его ногам лезут — у него своя система. Вечером хоть обпомогайся. Достав из морозилки парочку кубиков льда, Витя кинул их в турку и на глаз плеснул апельсинового сока. Пил прямо оттуда. Эстет, мать его. — Юри рассказал мне, что ты едва дышал во сне из-за паники и проснулся уже плачущим. — И чё? — Будешь теперь с нами спать, чтобы мы могли помочь в любой момент — не только тогда, когда Ваше Высочество изволит не закрыть дверь и скулить достаточно громко. Возражения — катишься к Барановской, спать будешь с ней и Яковом. — Да ты, Витя, педофил. Кончик языка совершает… — Не смей шутить про Лолиту, Юрий. — Он постучал указательным пальцем по подбородку. — И, раз на то пошло, это эфебофилия, а я тебя не хочу. Иногда не знаешь, что хуже. Жить в мире стрёмных догадок или испытывать боль от произнесённой с такой лёгкостью фразы. Идиот ты, Юрочка. Из тебя Лолита, как из Виктора юрист. А его познания в юриспруденции ограничивались фразой «Засужу» в адрес всех неугодных журналистов, которые перегибали. — Виктор, Юрий, я ухожу. Они оба, как по команде, включили телефоны: суббота, двадцать третье апреля шестнадцатого года, девять двенадцать. У Юри урок русского через сорок минут. Потом, предположительно, секс в уши у станка в студии Лилии. Интересно, об этом он мечтал, когда ехал за своим принцем на белом мерине в далёкий Петербург? — Иди, проводи его. — Пойду провожу. Витя кинул свою импровизированную кружку в раковину, обтёр о штаны руки и на крыльях любви полетел к Юри. Подслушивать их девичьи секретики Юра ой как не любил, но шептались они так тихо, что и Маккачин с другого конца квартиры поддакивал лаем. — Зря ты с ним так. — По другому он не поймёт. Надо демонстрировать силу, показывать, кто в доме хозяин и авторитет. Как со зверьком. — Но он же принимает ласку и заботу. — Принимает, а потом истерит, называет нас педиками и из вредности прячется, чтобы нам, как он думает, плохо сделать. Дрессировщик. Весело, если не думать о том, что это — горьковатая, как одеколон Виктора, правда. Слабость не унизительна, но это определённо не та своя сторона, которую Юра хотел демонстрировать всему миру и этим двоим в частности. Вернулся на кухню Виктор довольным и покрасневшим. — Пёте надо когти постричь. Вот это заявление. — Ты бессмертный? — Я учусь прыгать четверной аксель. Как думаешь, насколько я смел и бесстрашен? Витя подмигнул. В его глазах читался ужас: четверной аксель существовал хотя бы в теории, а вот Пётя со стриженными когтями — существо доселе неслыханное и невиданное. — Как тебе идея пообещать Леруа программу, если он сможет постричь Пёте когти? Программу ты составишь за неделю, а раны будут заживать две. К тому же, Леруа не жалко. — Звучит заманчиво, но мою, как ты это называешь, лоснящуюся пидорковатость он зарубит на корню, и моё сердце не вынесет столь плоского зрелища. Что же. Смело. Цирк начинался сейчас. Приготовления были долгими, нападение Виктора на кота — молниеносным. — Пётя, милый, ты же любишь Макку, почему бы тебе не любить и меня за компанию? Я же приятнее, чем Макка, я приношу еду, кормлю тебя, вычесываю шерсть, брею твой зад и не порчу игрушки. От меня слюней нет! Юра ржал как конь, и ему абсолютно не было стыдно. Виктор валялся на полу, прижимая несчастного кота к паркету и бережно состригая коготки, пока Пётя, завёрнутый в одеяло тщательнее любого новорожденного ребёнка, сопротивлялся из всех своих кошачьих сил. — Пётя, мне нужно это лицо, мне ещё лет пять им торговать. Юра не изверг. С задними помог. — Виктор, не лезь. Он сам справится, он должен это пережить. — При всём уважении. — При всём уважении, Витя скажет сейчас полнейшую херню или пошлёт нахуй. — Иди нахуй со своим не лезь, Яков. — Бинго! — Когда я, в свои восемнадцать, выл от боли, ты тоже предпочёл не лезть — а мне было настолько паршиво, что под кроватью валялся пузырёк с адской смесью всех возможных обезболивающих, всегда готовый к применению. Я был кротким подростком со сравнительно счастливым детством. Яков стоял, мертвенно-бледный, сбитый с толку таким откровением. Лилия, замершая рядом с Юрой и столь же неприлично подслушивающая, беззвучно ахнула. — Представь, что чувствует Юра. Май Из машины каких-то потных уебанов горланил Лещенко про День Победы. Интересный феномен, учитывая, что календарь в телефоне божился — сегодня двадцать первое. Культурно. Столично. По-прежнему лучше того, что услышал Юра на старых кассетах Витькиного отца. Для Гражданской Обороны и Сектора Газа он морально не созрел. Виктор, судя по его кислому еблищу в тот момент, когда магнитофон запел — тоже, хотя ему уже двадцать восемь, пора бы приобщиться к прекрасному и вкусить. Или выкусить. Но он нынче заделался настоящим Культурным Ценителем. Квартира, бывшая некогда дворянским гнездом тире коммуналкой — в наличии, совковый проигрыватель и такой же ламповый усилитель — тоже. Боже, Виктор, ты в самом деле купил всю дискографию Сплинов, Наутилуса и Аквариума на виниле? Не посоветуешь мне адвоката, хочу от опекуна отказаться. Наверное, это был коварный план по обращению Юри в русского на восемьдесят процентов. Или ностальгия. Или детство в жопе. Но в квартире теперь круглосуточно ныл русским роком проигрыватель. Юра никогда не думал, что у Земфиры так много альбомов, и предпочёл бы не думать об этом всю оставшуюся жизнь. Уютное кресло обрело пару и стояло в гостиной. Вид отсюда веселее. Весь май Юре снились эротические сны с вполне конкретным содержанием. И хер поймёшь, что хуже: это или кошмары. Или завывания из колонок? Чьи? Витя, блядь, Юри рано слушать Агату Кристи, он от поцелуев краснеет! Сны с куклой, как он стал их называть, ушли, когда Юра понял одну важную, эгоистичную вещь: он не просил. Не просил отрывать себя от семьи и бросать в акулий бассейн большого спорта. Он всегда катался для дедушки, всегда стремился достичь высот, оправдать ожидания и возложенную на него ответственность. Он сделал то, о чём его просили. И ничего больше не должен. — Я хочу татуировку. Витя, расположивший свои графские развалины на диване, как-то особенно агрессивно щёлкнул клавишей ноутбука. Одна идея пиздатее другой. В прошлый раз он так им объявил о своём перерыве в карьере. — Пхичит, договорим потом. Юри, трещавший до этого без умолку, выключил телефон. Юра встал на колени и обернулся. Голубки смотрели друг на друга — своеобразная минута молчания, панихида по спокойному размеренному дню. А Юра готовился! Собирался толкнуть им длинную речь про то, какой он не маленький, самостоятельный, самоосознанный, и что раз придурку Леруа иметь татуировки можно, значит и ему тоже. Не все тут такие пуритане как ты, Виктор, со своими «Будь со мной» и пиздострадающим еблом. Но они оба нихрена не сказали. Виктор постучал по губам кончиком указательного пальца, улыбаясь, закрыл крышку ноутбука и хрустнул своими старческими костями. Пётя слез с его бёдер, презрительно задрав хвост и повернувшись к нему выбритой жопой. — Хорошо. Выбери салон и мастера, обдумай наборосок — я напишу согласие и оплачу. Пирсинг не хочешь? — Ты стебёшься? — Нет. Не расскажешь, какая у тебя идея? — Не хочу. — Ладно. Сходи суп помешай. Виктор сдержал обещание. Через неделю на плече Юры насыщенным чёрным горела глупая, бессмысленная фраза, но написанная дедушкиным почерком. В этой бессмыслице что-то о любви к нему, к Юре. Стало легче. Чернила под кожей — доказательство для самого себя, что уж точно никогда не забудет, бережно на дальней полке захламлённого сознания будет хранить воспоминания об этом человеке. Рядом с мечтой выполнить четверной аксель и обнять маму. Юри достиг пика реализации своего наседческого инстинкта, охаживая двух мужиков и небольшой зверинец. Юра в заботе не нуждался, правда-правда, поэтому сам подставлялся под уверенные прикосновения и просил помазать заживающую кожу жирным кремом. Ласково, предельно осторожно. В среднем по больнице самочувствие — терпимо паршивое. Заново начало жрать отвращение к себе из-за этой глупой любви, оформилось желание удавиться на отвратном тонком галстуке Никифорова. И грыз себя Юра долго и счастливо. Июнь Хорошая была мысль. Громкая. Юра её в заметки для будущих мемуаров записал. Жаль только, что долго и счастливо — это в сказках про тупых бабищ от Дисней. В романе Юры — а он оказался повестью — оно продлилось целых две недели: он татуировку едва ли успел заживить. Вот вот должен был начаться сезон белых ночей. На всей мебели в доме резко возрасло количество плюшевых пуделей разной степени отвратительности — Витя успел поучаствовать в каком-то благотворительном соревновании — и самый большой из них покоился под жопой Юры. Сверлить взглядом пейзаж за окном — его любимое занятие, но кресла уже не прельщали. Витя шутливо срался с Крисом в Инстаграме и иногда хихикал, у пушистых гадов был крестный ход по квартире в поисках еды, Юри в тысячный раз пересматривал одно и то же выступление Виктора — анализировал по указу Якова технику выполнения риттбергера и флипа. Веселье так и пёрло, так и пёрло. — Мы едем в Хасецу. Он сказал это как бы невзначай. У Юры из рук аж выпал телефон, с которого он следил за баталией пенсионера русского и пенсионера швейцарского. — Чего? — Нам с Виктором надо в Токио. Рекламные съёмки. А потом, думаю, Яков согласится отдохнуть пару месяцев на источниках — Гоша всё равно взял перерыв, не оценив возвращение Виктора, а Мила прочно осела у Сары. Юра смирился с тем, что безрассудство и забывчивость передаются половым путём. Всё равно не светит. В Хасецу с развлечениями было ещё скуднее, чем в Питере: для бесцельного втыкания в небытие пустыми взглядом — специально учился, чтобы Витьку пугать — надо было брать с собой Маккачина, цеплять на шлейку Пётю и идти к побережью. Занятие, конечно, туповатое, но вдохновляющее. После Юра сдавал зверинец на выезде Мари, брал ноги в руки и шёл к Минако. Она, в сравнении с ведьмой сама тактичность, помогала ему одолеть удлинившиеся и потяжелевшие конечности. В такие дни Виктор и Юри возвращались раньше него. Рыбак денно и нощно торчал на мосту. Из окон Ю-топии привычно лился желтоватый свет. Юра занёс себя внутрь, протопал мимо гостиной. Остановился. Подумал, но не долго. Вернулся. Постояльцы смотрели футбол, о чём-то громко споря на японском, Хироко была на кухне, Витя и Юри — в онсэне. Возбуждённая толпа не заметила, как Юра прихватил запечатанную бутылку сакэ. На вкус говно, но лучше весь вечер смотреть на бутылку, чем на голого Юри и такого же Виктора. В бывшей комнате Юри — а ныне лежбище трёх с половиной тюленей — пусто. Из окна долетали звуки далёкого плеска, в коридоре цокотал когтями Макка, недовино шло до смешного хреново. А в жизни Юры ведь бывала дешёвая водка. Ему шестнадцать лет, и он без закуски спивался в компании старого пуделя, мечтая выебать двух мужиков — это уже дно? Алкоголизм? Кто отвертит ему бошку первым: Яков, Виктор или Юри? — Смотри, Юрочка! Так громко, что мозг грозился вытечь через ухо. Какая не-неожиданность, это будет Никифоров. И Юрочка посмотрел. Витенька, с его абсолютно славянской, но до безумия нетипичной даже для России мордой, сиял в совершенно классическом кимоно. Впрочем, азиаты любят русских мальчиков. Да, Чебурашка и Витас? Фанаты визжали на весь Твиттер, увидев фото в этом. Стоящий рядом Юри выглядел правильно: красиво, статно — всё изящество японского традиционного костюма в нём одном. Мальчик модель, не меньше. О, пиарщик этой фирмы определённо знал толк в извращениях. — Ты пьёшь? — Увы. Юра встал, тело мотнуло в сторону, колени подкосились — Витя едва ли успел его поймать за талию. Перед глазами оказалась красивая шея молочного белого цвета: загар к Виктору не лип от слова совсем, и он ходил в любую погоду бледный, словно смерть. На изгибе мышцы маленькая родинка. Юра прихватил её зубами и тут же оказался спихнут в руки Юри — Витя смотрел на него злобно-злобно, явно отчитывать собирался. Тискать Юри было приятнее — он ниже, миниатюрнее, аккуратные ягодицы даже сквозь одежду идеально обхватывались ладонями. — Что ты делаешь? — Лапаю тебя за задницу. — Юра. Губы у Юри нежные, напомаженные и не податливые. У Юры нос ещё на месте и не сломан — значит, Витя либо не знал, что делать, либо позволял ему творить это. Второе, если судить по лицу. Не хочешь ты меня, как же. Ни разу не эфебофил, никаких подростков. От застывшего Юри его отодрали самым наглым образом. — Пойдём в постель, фея. Он устал. Его столько времени держали рядом, но не подпускали близко. Не намекали. Друг друга будто игнорировали: объятия одни — Юра пытался их подловить в пустых коридорах и тёмных нишах, в раздевалке и на льду, но нет. Показательную свою один раз откатали. И всё. — Не знаю, радоваться вам или плакать, но я память после пьянок не теряю. До встречи утром. — И тебе спокойной ночи. Складок у кимоно было столько, что Юра рисковал задохнуться — душно, жарко, тяжело, не столько из-за ткани, сколько из-за двух пар рук и двух тел, которые схватили совсем уж крепко. Чужая шея прекрасно слюнявилась. Надежда на продолжение теплилась в чёрном сердце Юры. Вполне себе не плохо.